Справедливость для всех - Игорь Николаев

«Земля всем изобильна и весьма плодородна, амбары ломились от зерна, здесь также была многочисленна живность, дома полны богатств. В городах пребывало множество людей, занятых работой, довольных и зажиточных. Не видел я ни одного мужчины и женщины, пусть даже старых, ни одного ребенка любого возраста, которые не заняты тем или другим способом торговлей и промыслом, и не помогали бы друг другу. Было очень любопытно ходить по улицам и заглядывать в лавки с мастерскими, видя, как все без исключения поглощены трудом. Люди на восемь сторон света знают толк в обработке шерсти, создании всевозможных вещей из дерева, железа, стекла, изготовлении оружия и прочих инструментов, а также владеют множеством иных ремесел, от коих проистекают богатство и процветание общества. Если же кто думает, что мастерство его не ценится должным образом, он безбоязненно пускается в странствие дабы найти лучшую долю, зная, что в наши благословенные Пантократором времена работа ищет человека, и ведающий ремесло не ляжет спать голодным»

(Гретийон Странник, «Путешествие с востока на запад и с севера на юг с наиподробнейшим рассказом о городах и прочих местах, о людях и занятиях, а равно удивительных событиях, коим свидетелем довелось мне быть»)

Но уже к началу пятого столетия «о. Б.» торможение экономического роста Империи становится все более очевидно, и тревога начинает овладевать умами сначала образованных людей, а далее распространяется все шире, опускаясь ступенька за ступенькой по социальной структуре. Общество осознает, что земля «угодная зерну» — «товар, который больше не продается», лучшие территории давно заняты, поделены и энергично эксплуатируются, а неплодородные участки требуют непропорционально значимых усилий для культивации, не оправдывая вложений снятым урожаем. «Переосвоение» земель, опустошенных загадочным «Бедствием», чья природа остается загадкой по сей день, не замирает окончательно, однако тормозится. Сложная комбинация географической изоляции, общественных разногласий, специфики экономического уклада, наконец, просто эволюции военного дела и комплекса броня/оружие приводят к тому, что фокус извлечения прибавочного продукта сосредотачивается не на освоении пустошей (которые определенно еще имеются на континенте), а на борьбе за уже оцивилизованную территорию, дающую стабильный выход сельскохозяйственной продукции. Наследственные споры вокруг земельных владений раскручивают новый виток сеньориальных междоусобиц, провоцируя следующий этап — уже не борьбу за преемство, а прямой захват. При, казалось бы, весомом авторитете и существенной роли центральной имперской власти «частные войны» становятся обыденностью менее чем за тридцать лет. Мы точно можем сказать, что Готдуа прилагали титанические усилия, дабы уничтожить практику вооруженного передела земель. И столь же точно скажем, что, хотя императоры добились значимого успеха, не допустив нового распада Империи по границам старых провинций, корень проблемы вырвать не удалось. Общество замерло в неустойчивом положении, когда с одной стороны нет по-настоящему больших конфликтов и войн, с другой же никто не может чувствовать себя в безопасности, рискуя в любой момент оказаться жертвой беззаконного произвола.

Подобная «война без войны» приводит к драматическим последствиям: сокращению товарооборота, порче урожаев, разорению жилищ, грабежам и насилию, то есть дезорганизует экономическую и общественную жизнь в масштабах уже королевств. Инвестиции ради прибыли, типичные для двух предшествующих столетий, уступают место производству оружия и строительству оборонительных сооружений, убыточному по своей природе.

Жестоко звучит, но в этот период Империи очень помогла бы настоящая пандемия, снявшая хотя бы отчасти нагрузку на земельные наделы, однако… не повезло. Население продолжает расти, число работников и, соответственно, голодных ртов стабильно увеличивается. Землевладельцы (то есть в первую очередь «люди чести») становятся перед выбором: сокращать размер платежей и оброка, облегчая положение арендаторов и крепостных, или стремиться выжимать привычную норму прибыли, требуя от работников добывать больше полезного продукта из все уменьшающихся наделов. Выбор очевиден.

Снижается покупательная способность даже высшего общества Империи, что бьет по «высокой» торговле. Аристократическая республика Алеинсэ, пользуясь этим, удачно возвращает себе фактическую монополию на дальние морские перевозки (что влечет, как сказали бы наши современники, «головокружение от успехов» и сомнительное решение стать из негоциантов завоевателями), но для иных участников процесса это еще один тяжелый удар по экономическому базису.

К началу правления Хайберта Несчастливого Империя, внешне пребывая на пике блестящего могущества, фактически приближается к хозяйственному коллапсу, отягощенному дефицитом драгоценных металлов. Происходит раскол, дробление «экономического тела» державы, идет быстрая и существенная примитивизация денежного оборота, кризис платежей и вынужденное упрощение расчетов, вплоть до возвращения к натуральному обмену в масштабах графств и гильдий.

Тон бытописаний решительно меняется, теперь современник и свидетель упадка пишет с явной горечью:

«Повсеместно людям приходится тратить больше, чем они в силах получить своим трудом или иными способами, пусть даже сомнительными, противными завету Господнему. Защищая свое, люди чести расходуют на оружие и воинов не менее трех монет против двух, полученных с доходов патримония, и повсюду берут в долг, обогащая немногих алчных заимодавцев. У купцов же из каждых десяти монет любого дохода ежегодно высчитывается, по крайней мере, шесть денег податей и поборов. Как можно при этом заниматься торговлей или ремеслом? Случись малейшая неудача, уменьшение прибылей, и в два года капитал (в ориг. 'cyfalaf» — «сумма денег») будет израсходован. Если кто-нибудь хочет остаться купцом, то должен на все так поднять цены, что покроет свои частные затраты с ущербом для общества. Но тем самым он приведет себя и покупателя к разорению. Деньги повсеместно портятся, суды и комиты продаются как непотребные девки, справедливость и правосудие стали дорогим товаром. Упадок, словно чумная длань, коснулся всего, так что пустеют скарбницы, и самый тяжкий труд более не в силах прокормить ни землепашца, ни ремесленника. Больше не спрашивают «как мне преумножить», но все беспокоятся «как не утратить»

(Клекен Ровийский, «О кропотливом умножении достояния»)

Картины достатка и развития сменяется описаниями вопиющей и повсеместной бедности общественных низов. Бедности, которую вынуждены заметить и признать даже апологеты имперской власти, ревнители сложившегося порядка.

«Они пьют одну только воду и горькое пиво, едят хлеб из гороха и прочие грубые, низкие продукты, что насыщают лишь на краткие часы и вредят здоровью. Бобы им в счастье, а вкус вина и мяса не радует, ибо давно забыт. Требуха, сало да головы животных, вот все, что бедняк видит на столе в дни праздников и поклонения Господу, в то время как богатые и сильные вкушают мясы разные ежедневно и в изобилии. Земледельцы не носят никакого шерстяного платья, прочного и теплого, не знают чулок на кожаной подошве и ботинок, иначе как сделанных из дерева и веревок. Наготу они прикрывают убогой курткой поверх