Роковой год - Роман Смирнов

— Инициатива, — сказал Сталин. — Её нет.

— Её нужно воспитывать, — согласился Шапошников. — И наказывать тех, кто её не проявляет. Но сейчас система устроена так, что командир боится больше ошибиться, чем пропустить момент.

Сталин отложил карандаш. За окном снег снова пошёл гуще. Охранник во дворе уже скрылся за углом, наверное, ушёл греться.

— По промышленности есть вопрос. От Ванникова пришла записка. Хотят запустить новую линию по производству корпусов для мин. Но есть сложности с размещением. Могу доложить позже, если сейчас не время.

— Доложите позже.

Шапошников кивнул и вышел. Сталин остался у окна. Снег продолжал идти. Тихо, мелко, без ветра. Во дворе снова пусто. Только следы, которые уже начинало заметать.

Глава 2

Ковров

Пружина не хотела вставать на место. Симонов повернул её, попробовал снова и снова она выскользнула, звякнула о верстак, покатилась к краю. Он успел прихлопнуть ладонью, прежде чем упала. Пол в мастерской был бетонный, и всё, что падало, либо закатывалось под станки, либо отскакивало в угол, где пылились ящики со старыми заготовками ещё с тридцать шестого.

Выпрямился, размял шею. Спина ныла — третий час над верстаком, а печка в углу грела неровно: у окна минус, у стены плюс, здесь посередине ни то ни сё.

Январь. В четыре уже сумерки, к пяти нужно было зажигать лампу. Она и горела, настольная, с зелёным абажуром, вывезенная ещё из Подольска. Жена говорила — выброси, купим новую. Не выбросил.

Снова взял пружину. Сталь хорошая, калёная правильно, изгиб точный — сам считал, сам делал шаблон. Проблема не в ней. Проблема — паз на полмиллиметра у́же, чем нужно. Расточить — будет люфт. Переделать пружину — день работы. Или плюнуть и пойти домой.

Часы показывали полшестого. Катя ждёт к семи. Пружина легла на верстак. Рядом детали затворной группы, чертёж с карандашными правками, кружка с остывшим чаем. Заваривал утром и забыл, как почти всегда. Катя смеялась: ты и обед забудешь, если не напомнить. Не смешно, потому что правда.

Накрыл детали промасленной тряпкой, надел ватник — старый, прожжённый на рукаве.

Ковров зимой это особый вид тишины. Не московская, когда город замер на секунду и сейчас снова загудит. Здесь тихо по-настоящему. Снег скрипит под ногами, где-то лает собака, дым из труб идёт прямо вверх. Фонари горят через два на третий, между ними темнота, в которой видно звёзды.

Симонов шёл по Абельмана, мимо заводоуправления, мимо закрытой столовой. Руки в карманах, шапка на лоб. Вчера приходил Воронов поговорить. Сели в мастерской, он достал фляжку, Симонов отказался, и Воронов начал рассказывать про Халхин-Гол. Он там был, в тридцать девятом. Вернулся с выводами.

— Японцы воюют иначе, — говорил, разливая себе вторую. — Сближаются быстро, бьют накоротке. Винтовки короче наших. И они не боятся ближнего боя. А наши боятся. Потому что мосинка в рукопашной полено с примкнутым штыком.

Симонов слушал. Сам понимал это давно, ещё когда работал над АВС. Автоматическая винтовка должна была решить проблему скорострельности. Отчасти решила. Но осталась винтовкой — длинной, тяжёлой, с отдачей как от удара кулаком. После десяти выстрелов плечо немело.

(Автоматическая винтовка Симонова, полное название 7,62-мм автоматическая винтовка системы Симонова образца 1936 года сокращённо АВС-36)

— А ППД? — спросил тогда.

— На сто метров. Дальше — молись.

— Значит, нужно что-то среднее. Тем более молиться партия не велит.

Воронов допил, убрал фляжку.

— Среднее. Только кто этим займётся? Наверху считают, что всё решено. Мосинка для пехоты, ППД для разведки, пулемёт для обороны.

Ушёл за полночь. Симонов потом долго лежал без сна. Катя спросила — что? Ничего, сказал. Думаю.

Дом был на Труда, пятнадцать минут пешком. Деревянный, одноэтажный, с резными наличниками, сам красил прошлым летом. Краска уже облупилась.

Катя открыла раньше, чем он постучал. Услышала шаги.

— Замёрз?

— Нормально.

В доме тепло. На столе картошка, селёдка, хлеб. Сел, начал есть. Катя — напротив.

— Звонили с завода.

— Кто?

— Не сказали.

Селёдка жирная, хорошая. Картошка рассыпчатая. Катя готовила просто, без фокусов и он это ценил. Не любил сложностей там, где можно без них.

— Что сегодня делал?

— Работал.

— Над чем?

Не то чтобы секрет. Просто не знал, как объяснить.

— Над одной идеей. Пока не выходит.

Она не стала спрашивать дальше. Давно научилась.

После ужина сел у печки с книгой по металловедению. Скучная, нужная. Катя вязала что-то — шарф или варежки.

Телефон зазвонил в девять.

— Слушаю.

— Сергей Гаврилович? — Голос незнакомый. — С вами будут говорить.

Щелчок, шорох. Потом другой голос этот он знал. Ванников.

— Симонов. Завтра утром вылет в Москву. Машина в шесть. Документы с собой, чертежи не надо.

— По какому вопросу?

Пауза.

— Узнаете на месте.

Гудки. Положил трубку. Стоял, смотрел на аппарат.

— Что? — Катя в дверях.

— Завтра в Москву.

— Зачем?

— Не знаю.

До двух ночи не спал.

Лежал, слушал часы на стене, потрескивание остывающей печи. Катя давно уснула — она умела засыпать быстро, и он завидовал этому.

Москва. Ванников. Без чертежей. Если бы ругать вызвали бы официально, с бумагой. Если хвалить сказали бы. А так что угодно. Может, по АВС снова вопросы. Хотя её сняли год назад, тема закрыта. Или хотят вернуть? Или СКС, самозарядный карабин, над которым он бился последние месяцы. Инициативная работа, никто не заказывал. Но кто-то мог узнать, доложить. В наркомате не любили самодеятельность. Повернулся на бок. Тишина, темнота.

Машина пришла в шесть. Он уже стоял у калитки — пальто, шапка, портфель с документами и бритвой. Катя вышла на крыльцо в накинутом платке.

— Когда вернёшься?

— Не знаю.

* * *

Москва сверху — море крыш, уходящее во все стороны. Снег делал город одноцветным, только трубы торчали чёрными точками.

Симонов смотрел в иллюминатор. Давно не был в столице. Последний раз — по делам АВС, когда ещё казалось, что её можно спасти. Не вышло. Вернулся тогда в Ковров и неделю не выходил из дома. Не от обиды — от пустоты. Столько работы, столько ночей — и всё в корзину.

Сели на Тушинском. У трапа ждала чёрная машина, не рядовая. Водитель открыл дверь молча. Ехали долго. Улицы, площади, трамваи. Потом машина свернула, и он увидел стену — кирпичную, красную. Кремль. Сердце дёрнулось. Он ждал наркомата, кабинета, чиновников. Не этого. Боровицкие ворота. Проверка. Брусчатка, соборы. Ещё проверка. Здание, коридор, лестница. Приёмная. Человек за столом:

— Симонов? Ждите.

Сел на стул у стены. Деревянный, жёсткий. На стене портрет. Напротив — дверь, обитая кожей. За ней