Водный барон. Том 3 - Александр Лобачев

Красный крест в канцелярских книгах означал одно: «отчислен», «мёртв для системы».

Но я был жив.

«Значит, — подумал я, выходя на мокрые камни двора, — они думают, что я не дойду до конца этой недели. Несчастный случай. Провал на экзамене. Что угодно, что можно списать на обстоятельства».

Я сжал жетон в кулаке и пошёл к Общей Палате, чувствуя, как ярость — холодная, контролируемая ярость Глеба-логиста — начинает разливаться по жилам.

«Хорошо, — думал я. — Пусть думают, что я уже вычеркнут. Пусть готовят свои ловушки. Я не просто пройду через них. Я заставлю их пожалеть, что они вообще попытались».

Глава 2

Общая Палата оказалась длинным, приземистым зданием с низким потолком и маленькими окнами. Внутри пахло сыростью, немытыми телами и чадом от печи, которая дымила в углу.

Вдоль стен стояли грубо сколоченные нары в два яруса — без перин, только голые доски с тонкими соломенными тюфяками. Кое-где висели мешки и свёртки. У одной из стен стоял длинный стол с лавками, весь в пятнах и зарубках. На столе валялись деревянные миски, ложки, кувшин с водой.

Народу внутри было человек двадцать. Кто-то сидел на нарах, чиня одежду. Кто-то дремал. Двое играли в кости у стола. Ещё один — парень с всклокоченными волосами и чумазым лицом — возился с какой-то деревянной штуковиной в углу.

Когда я вошёл, несколько голов повернулись в мою сторону. Оценили взглядом — быстро, без интереса. Новенький. Большинство тут же потеряло интерес и вернулось к своим делам.

Я выбрал свободные нары у дальней стены — верхний ярус, подальше от печи и от двери. Забросил мешок наверх, проверил доски — крепкие. Сел на край, спустив ноги.

«Спартанские условия, — подумал я. — Но я видел и хуже. На турнирах приходилось спать в лодке под дождём. Здесь хотя бы крыша есть».

Я достал из мешка отцовский нож — проверить, цел ли после дороги. Лезвие было чистым, рукоять крепко сидела. Я провёл пальцем вдоль обуха, вспоминая, как отец учил меня точить его.

Память Мирона была яркой, тёплой. Глеб внутри меня отстранённо наблюдал за ней. Две жизни в одной голове.

Я спрятал нож обратно и собрался было лечь, когда услышал голоса — громкие, нарочито развязные.

— … не слушай ты его, Кузьма! Иван Васильевич — мастер с именем, а ты кто? Деревенский самоучка!

Я поднял голову.

У дальней стены, возле того самого парня с деревяшкой, стояли трое. Я их сразу узнал — боярчики с причала. Высокий русоволосый в бархатном кафтане. Рядом — приземистый, широкоплечий. Третий — тощий, с длинным носом.

Парень, которого они окружили — Кузьма — сидел на корточках и прижимал к груди деревянное колесо с лопастями, торчащими под странным углом.

— Дай сюда, Кузьма, — говорил русоволосый. — Хорошая игрушка. Вечером будет с чем у костра поиграться. Жарко гореть будет!

Кузьма сжал колесо крепче:

— Не дам. Это не игрушка. Я три года её делал.

— Три года палки строгал! — Тощий присвистнул насмешливо.

Широкоплечий — Данила — шагнул ближе:

— Не упрямься, механик. — Он выговорил услышанное от кого-то слово с нарочитой язвительностью. — Мы по-хорошему просим. А то ведь можно и не по-хорошему. Здесь тесно, ночью всякое бывает — упал с нар, ушибся…

Угроза была открытой. Кузьма побледнел, но колесо не отдал.

Я сидел на нарах и наблюдал.

«Классическая дедовщина, — констатировал Глеб внутри меня. — Сильные давят на слабых. Вопрос: моё ли это дело?»

Но память Мирона подсказывала другое. Мирон помнил, как Касьян и его дружки точно так же прижимали его у сарая. Помнил страх. Помнил, как никто не заступился.

«Моё дело, — решил я и встал с нар. — Потому что если я промолчу сейчас, завтра они придут ко мне. А ещё потому, что этот Кузьма — механик. А мне нужен механик».

Я подошёл ближе — не спеша, не агрессивно. Просто встал в двух шагах от них, скрестив руки на груди.

Русоволосый обернулся, оглядел меня брезгливо:

— Ты кто такой, смерд?

— Осторожнее, — сказал я спокойно, кивнув на колесо. — На его колесе — деготь.

Русоволосый моргнул:

— Какой ещё деготь?

Я посмотрел на него так, как смотрел на клиентов в офисе, когда они задавали глупые вопросы:

— Деревянное колесо с лопастями. Оно для воды делалось — видишь, обод мокрый? Чтобы дерево не гнило в воде, его мажут дегтём. Горячим. Въедается в волокна намертво. — Я сделал паузу, глядя на его бархатный кафтан. — Если ты сейчас схватишь это колесо голыми руками, деготь размажется по твоим пальцам. Потом ты случайно проведёшь рукой по кафтану. Деготь не отмывается.

Русоволосый инстинктивно отдёрнул руку.

Я продолжил:

— Дьяк сказал — завтра на рассвете Смотр перед Главным Мастером. Все должны явиться в чистой одежде. Кто выйдет в грязном — вылетит. — Я кивнул на кафтан. — Этот бархат стоит, наверное, рублей двадцать. Батюшка твой заплатил за него хорошие деньги. Вопрос: ты хочешь объяснять ему, почему вернулся домой в первую же неделю?

Тишина.

Данила нахмурился:

— Ты кто вообще такой, чтобы нам указывать?

— Никто, — ответил я честно. — Мне плевать, кто вы. Но если вы сейчас устроите здесь драку, то завтра наставники найдут виноватых. И спросят: «Кто начал?» Свидетелей здесь человек двадцать. — Я обвёл взглядом палату. — Как думаешь, кого они назовут? Троих боярских сынков в дорогих кафтанах или деревенского бедняка?

Русоволосый стиснул зубы. Лицо его покраснело — не от стыда, а от ярости. Он понял, что я прав. Что они загнаны в угол не силой, а логикой.

— Ты умный, да? — процедил он. — Любишь языком чесать?

— Люблю думать головой, — ответил я. — Попробуй как-нибудь. Полезная привычка.

Данила сделал шаг ко мне — угрожающе, сжав кулаки. Я не отступил. Просто смотрел ему в глаза спокойно, без вызова, но и без страха. Я был на голову ниже его и вдвое худее. Но я был взрослым мужиком в теле подростка, а он — избалованным мальчишкой.

— Данила, — окликнул его русоволосый. — Оставь. Не стоит он того.

Данила ещё секунду смотрел на меня, потом сплюнул под ноги и отступил.

Трое развернулись и пошли к выходу. У двери русоволосый обернулся: