Подснежники - Юрий Лермонтович Шиляев

Но нет, я, как с голодного мыса, сразу кинулся к продавщице, которая стола ко мне спиной.

— Можно гамбургер?!

Абориген в фуфайке прижал ладонь ко рту и, заржав сиплым, прокуренным голосом, прокомментировал:

— Из гамбургских у нас тут только петухи ходють! Вот ты, Валька, своего бывшего так, кажись, обзывала?

— Тебя забыла спросить, — огрызнулась продавщица, медленно поворачивая корпус.

Она поправила несвежий халат и уставилась на меня взглядом Сары Коннор, которая до последней капли крови приготовилась защищать человечество от Терминатора. Я невольно попятился.

Но она, тут же сменив гнев на милость и прилепив к лицу резиновую улыбку, спросила:

— Этого самого, герра из Гамбурга, нету. Но он обязательно придет, — говорила она со мной ласково-ласково — как с ребенком, или с дурачком. — Вы только пожалуйста не волнуйтесь. Что вам продать из нормальных советских продуктов?

Я обратил внимание на слово «советских», но подумал, что женщина или оговорилась, или у них, в деревне, такие приколы.

— Хлеб зерновой грубого помола, сосисек-гриль две пачки… нет, лучше четыре. Палку сервелата, пару банок консервированной кукурузы. Банку ананасов. Авокадо — пару штук. Да, ещё консервы рыбные. Лучше тунца. Если тунца нет то можно баночку осминогов или креветок. И чипсов — со вкусом бекона. И еще пару бутылок колы. Еще латте и пару хотдогов с кетчупом — сейчас поесть, — я заставил себя замолчать и подумал, что правильно когда-то мне бабушка говорила: ходить голодным в магазин — зря деньги потратить.

Тут старик в фуфайке заржал, опять в ладошку.

— Я из этого только слово «хлеб» понял! Каждый раз развлекаюсь над ними, цирк прямо бесплатный! — просипел он.

Продавщица Валя строго взглянула на старика и перечислила мне «импортозамещение»:

— Хлеб вчерашний, серый, по шестнадцать копеек. Килька. Шпик по-венгерски. Сухари. Сок томатный. Яблоки моченые. Хек замороженный. Сырок плавленый «Дружба», — не смотря на улыбку и ласковость, голос ее звучал как-то натянуто, да и движения казались деревянными.

— Хорошо, пусть будет килька, хлеб и шпик по-венгерски. Хека не надо, а вот сырков штук шесть положите, — я вздохнул, достал карточку, повертел ее в руках. — Терминал достаньте, пожалуйста, — попросил женщину, поискав глазами хотя бы какое-то подобие кассового аппарата.

Она зло зыркнула на меня, достала из-за прилавка видавшие виды счеты и бухнула их на стол. Пальцы с перстнями быстро постукали деревянными кругляшками, перегоняя их по металлическим прутьям.

Абак! Точно, так называют это приспособление. Или счеты? Или это одно и то же?

Поднял взгляд от щелкающих деревяшек на продавщицу Валю. Дама, что называется, в самом соку. Лет тридцати пяти, волосы огненно-рыжие, явно крашенные хной, химическая завивка. Раскраска боевая: голубые тени от самых ресниц до тонких, выщипанных ниткой, бровей. На губах розовая перламутровая помада, контур тщательно прорисован «бантиком». Я перевел взгляд на полки с товарами и обалдел, увидев ценник на водку: три рубля шестьдесят две копейки. И бутылка пузатая, отец рассказывал, такие «чебурашками» называли в народе. Рядом бутылка вина, этикетка «Солнцедар», цена тоже смешная — рубль семнадцать копеек.

— Миленько у вас тут, такое чудное ретро! — я улыбнулся, стараясь наладить контакт со странной продавщицей.

— Замужем я, — отрезала она, будто я к ней свататься собрался, и тут же скинула свое раздражение на другого покупателя:

— Что вылупился? — грубо спросила она аборигена в фуфайке.

— Так концерт бесплатный, — он хихикнул. — Щас будет продолжение.

И, посмотрев на меня с сочувствием, посоветовал:

— Бежал бы отсюда, паря, пока не поздно.

Мне бы прислушаться, но еда нужна, да и старик не вызывал доверия — слишком запитый, потрепанный. Я пожал плечами и, достав деньги, положил на стол тысячу рублей одной купюрой. Мельче просто не было. Продавщица осторожно, будто перед ней, как минимум, оружие массового поражения, отодвинула купюру газетой — от себя, подальше. Другая рука продавщицы Вали то и дело ныряла под прилавок. Если бы не общий абсурд ситуации, я бы решил, что она жмет тревожную кнопку.

Посмотрел на газету в некотором шоке: все-таки деревня всегда деревня, но не на столько же?! Газета называлась «Правда» и датировалась 1979 годом. Как вообще могла сохраниться? Пятьдесят с лишним лет пролежала тут, под прилавком, и мухи не съели ее? Как новенькая, будто вчера из типографии — до меня даже донесся запах свежей краски…

— Что, Валька, кнопку заело? Не летит твоя сорока за добычей? — хихикнул дед. — Зря ты ему глазки строишь, улетит в свою Москву и не вспомнит про тебя.

Продавщица Валя схватила с прилавка счеты и замахнулась на Васильича. Тот снова сипло заржал.

«Неадекватные они какие-то, — подумал я. — Действительно, пора делать ноги. Переночую в палатке».

Продавщица вдруг разозлилась, достала из-под прилавка жестяную коробочку, увенчанную красной кнопкой и с размаха стукнула по ней кулаком.

— Со связью, видать, что-то, опять на АТС обрыв, — сердито произнесла она и снова уставилась на мою тысячу.

Дед протянул руку, схватил купюру сухими пальцами и посмотрел на свет.

— Надо же, настоящая, — сказал он. — С водяными знаками. Во до чего аферисты дошли, совсем берега попутали! Где ж видано, чтобы купюры по тысяче рублей были?

— Положи, Васильич, а то с ним загремишь, — продавщица Валя, видимо, представив, что и она «загремит» тоже, отстранилась, задев спиной полку с томатным соком. Банки возмущенно звякнули.

Я поддернул лямки рюкзака, развернулся на выход, но покинуть магазин не успел — начался какой-то сюр.

Дверь распахнулась, в помещение вошел мужчина в черном костюме и широкополой шляпе. Поверх костюма — пальто, кожаное, тоже черное, не застегнуто. Лицом он один в один был похож на Индиану Джонса, только хлыста не хватало. И одновременно напоминал сразу всех агентов Смитов из «Матрицы»…

Мой мозг воспринимал детали как-то по-отдельности, в общую картину они не складывались.

— Добрый вечер! — человек в черном плаще и черной шляпе достал из кармана корочки, развернул их и ткнул мне в лицо. Все это сделал очень быстро, тут же жестом фокусника убрав документ в карман. Но я успел выхватить буквы: «КГБ СССР»…

— Положите свой рюкзак на пол и поднимите руки, — приказал гэбист но, вдруг спохватившись, представился:

— Майор Сорока.

— А что вообще происходит? Я что-то нарушил? — не хотел возражать, но «наезд» был, мягко говоря, странным. В голове крутились предположения: «Это