Лекарь Фамильяров. Том 3 - Александр Лиманский

когда диагноз не укладывался в схему. Врачебное эго, если угодно. В прошлый визит я просчитал ситуацию на три хода вперёд и был доволен собой, как шахматист после красивой комбинации.

Катализатор — гиперстимуляция — позор на фотосессии — блондинки вернутся, умоляя о лечении. Простая, изящная, педагогическая схема.

Реальность оказалась сложнее. Реальность всегда оказывалась сложнее, и за сорок лет я так и не привык к этому.

Кристина переступила с ноги на ногу. Каблук стукнул по полу нетерпеливо.

— Доктор? Вы нас слышите? Укол? — повторила она.

Я отодвинул от стола пачку денег, которую вторая успела положить рядом с йорком — аккуратно, кончиками пальцев, как отодвигают грязную салфетку.

— Уколов больше не будет, — сказал я. — Железы истощены до предела. Ещё одна стимуляция, и они не восстановятся. Собака останется серой навсегда.

Пауза. Кристина побледнела под загаром.

— Как это — навсегда⁈

— Эфирные железы — не аккумулятор, который можно зарядить от розетки. Это живая ткань. Она устаёт, изнашивается и умирает, если её насиловать. Ваш йорк всё это время работал на пределе, и сейчас ему нужен покой, витамины и время. Оставьте его у меня в стационаре на пару дней. Я проведу анализы и разберусь, почему эффект продержался так долго.

— Пару дней⁈ — взвизгнула вторая. — У нас завтра съёмка! «Сияй»! Контракт!

— Контракт подождёт. Собака — нет.

Кристина открыла рот, закрыла, открыла снова. Я видел, как за накрашенными глазами идёт борьба: деньги против страха, контракт против реальности, привычка командовать против понимания, что командовать здесь нечем. Йорк лежал на столе и даже головы не поднимал. Серый, тусклый, молчаливый — живая иллюстрация к слову «исчерпан».

— И что… — голос Кристины осип. — Что, он вообще больше светиться не будет?

— Будет. Если я разберусь, что произошло, и если железам дать восстановиться. Но для этого мне нужна собака, а не истерика. Оставляйте. Придёте через два дня, я дам результаты.

Они переглянулись. Молча, без слов, и в этом взгляде я прочитал больше, чем в десяти минутах их совместного монолога. Испуг. Настоящий, глубокий, бьющий по тому месту, где у людей этого типа располагается единственный нерв, способный проводить боль: кошелёк. Серый йорк — это конец «Диско-Йорка», конец контрактов, конец вечеринок с гепардами, конец всего, на чём держалась их маленькая, хрупкая, блестящая империя из подписчиков и рекламных интеграций.

— Ладно, — выдохнула Кристина. — Ладно. Оставляем. Но вы… вы его почините, да? Обещаете?

Почините. Как сломанный пылесос. Как микроволновку с перегоревшим магнетроном. Почините…

— Я сделаю всё, что в моих силах, — ответил я, и это было правдой.

— Если почините, — вторая подхватила сумку и направилась к выходу, — мы вам такой пиар сделаем! Все наши подписчики узнают! Мы рилс снимем, сторис, я лично напишу в блог!

Они уходили, стуча каблуками по линолеуму, и стук этот был нервный, быстрый, дробный — стук людей, которые спешат уйти от проблемы, которую не могут решить, и надеются, что кто-то решит за них. Дверь хлопнула, колокольчик звякнул, шлейф парфюма остался висеть в воздухе, густой и навязчивый.

Тишина.

Йорк лежал на столе. Я положил ладонь ему на бок — тёплый, мягкий, частота дыхания восемнадцать в минуту. Нормальная, для его состояния даже хорошая. Пёсик повернул голову и лизнул мне палец, слабо, одним касанием языка. «…рука тёплая… хорошо…»

Ксюша стояла у стены, скрестив руки на груди, и смотрела на меня так, как смотрят люди, обнаружившие, что мир устроен не по тем правилам, которые им объяснили.

— Михаил Алексеевич, — начала она, и голос звенел, как натянутая струна. — Мы ведь хотели их проучить. Чтобы они поняли, что собака — живое существо, что нельзя мыть токсичным шампунем, что нельзя использовать зверя как аксессуар. А они… а они разбогатели. Стали звёздами. Рекламные контракты, вечеринки, триста тысяч подписчиков. Благодаря нашему уколу.

Она произнесла «нашему» с такой интонацией, с которой произносят «я тоже был на Титанике, только с другой стороны айсберга».

— Педагогический эффект — ноль, — продолжила Ксюша, и очки сползли на кончик носа от праведного возмущения. — Хуже, чем ноль. Они получили ровно то, чего хотели, и даже больше. И теперь думают, что мы — волшебники, которые по щелчку включают собаке радугу. А когда радуга кончилась — прибежали за новой порцией.

— Ксюша.

— Это несправедливо!

Она была права. Технически, морально, по всем параметрам — права. Моя трёхходовая комбинация обернулась коммерческим триумфом тех, кого я собирался наказать. Ирония, достойная Феликса в лучшие дни.

Я взял йорка на руки. Полтора килограмма тёплого, дышащего существа, которое две недели работало генератором радуги для чужого блога и которому за всё это время, я уверен, ни разу не сказали «спасибо».

— То, что случилось, — произнёс я, поглаживая серую шерсть за ухом, — это не наказание. Наказание не сработало, ты права. Но это и не чудо, и не победа блондинок. Это биологический сбой, которого не должно быть в природе. Катализатор работает два часа. Максимум три. А этот пёс мигал четырнадцать дней. При Ядре второго уровня. И я не знаю почему. Пока не знаю.

Ксюша посмотрела на йорка. Потом на меня.

— Вы думаете, у него что-то… особенное? — осторожно уточнила она.

— Я думаю, что у него что-то, чего я раньше не видел. И для врача это страшнее любого диагноза, потому что означает, что учебник врёт, а если учебник врёт — нужно писать новый. Отнеси его в стационар. Тёплая зона, коврик, блюдце с витаминным раствором. И записку на клетку: «Не тревожить. Полный покой».

Ксюша приняла йорка из моих рук. Бережно, обеими ладонями, как берут новорождённых, и пёсик ткнулся носом ей в запястье и закрыл глаза.

— Бедный, — прошептала она. — Две недели как гирлянда работал.

— Именно. А теперь ему нужно отдыхать. Витаминный раствор — в третьем шкафу, верхняя полка, флакон с синей маркировкой. Десять миллилитров на блюдце, не больше.

Она кивнула и ушла в стационар, прижимая йорка к груди, и мне показалось, что очки у неё снова запотели, но на этот раз не от возмущения.

Я остался в приёмной один. Нет — не один. В бывшей подсобке сидел Саня, притихший, как мышь в присутствии кота, и через приоткрытую дверь я видел его сгорбленную спину и краешек коврика, на котором спал Пухлежуй.

Я посмотрел на пачку денег, оставленную на столе.