Громов. Хозяин теней. 8 - Екатерина Насута

— Имя…

— Имя — дело третье. Тут уж как сам пожелаешь.

Тогда они тоже долго говорили.

В принципе, оно и понятно.

Потом столь же долгий разговор состоялся сперва с Николя, а потом и с Карпом Евстратовичем, которого возвращение Тимофея обрадовало едва ли не больше, чем нас с Татьяной. Заглянул и Еремей, но исключительно поздороваться и меня забрать. Ну да, раз хожу, в сон не сваливаюсь и вообще с виду здоров, то больничный закрывается. Стало быть, здравствуйте, гимназия и любимая латынь…

— Учись, — сказал Тимоха строго. — И давай, без глупостей.

Напутствовал, стало быть.

И сразу дал понять, кто тут теперь старший. Странные, по правде говоря, ощущения, и даже какая-то ревность, что ли? Обида? Нет. Скорее такое вот недовольство, вполне объяснимое, человеческое. Я столько времени был сам. И не пропал. И никому не дал пропасть. И вообще, я самостоятельный, а тут вот берут и командуют.

С другой стороны, глядишь и вправду будет легче.

Силу у меня никто не отбирал.

Теней тоже. Верю, что эта спячка когда-нибудь да завершится.

А в остальном… я один со всем не справлюсь. Мелькнула, конечно, мыслишка отложить учёбу, раз уж Ворон улетел, но… оставался ведь и тот, кто его сюда пристроил.

И выставка эта.

И ребята, опять же… да и в целом, чую, всем дел хватит.

— Савка! — Метелька ждал у входа во флигель, прячась в тени. И ко мне бросился, и ткнул кулаком в бок. — Вот ты… з-зараза!

Еремей подтолкнул меня в спину, велев:

— Отведи. Пусть помогает, раз уж так. Вечером заберу.

— Сам зараза! — ответил я.

— Я?

— А я чего?

— А чего уехал? И без меня? И такое вот… мертвяков видел?

— Не-а, там только кости одни.

— Мертвячьи? — уточнил Метелька.

— Ага. Земля вывернулась, и они полезли.

— А говоришь, не видел.

— Так не скелетами, они вдроде как друг с другом сцеплялись… а ты тут с Еремеем?

Еремей, посчитав, что свой долг выполнил, куда-то исчез.

— Почти всею гимназией мы тут. Сперва, как узнали, что происходит, мы у Демидовых были, в мастерских, делали эту штуку, для выставки. Ну а тут колокола. Так, бам-бам-бам…

Где-то громко завопила, запричитала баба, и я дёрнулся было на голос. Здесь, снаружи, звуков и запахов было куда больше. А ещё люди.

Из окна я видел, но, оказывается, лишь малую часть того, что творилось вокруг.

— А мамочки родныя! — вой взлетел и оборвался.

— Не обращай внимания, тут порой такое бывает, — Метелька подхватил меня под руку и потянул куда-то вбок. — Наши там. В общем, как колокола зазвонили, то Демидовы сразу тревогу подняли. Нас, стало быть, в подвал. Там такой подвал, я тебе скажу, заблудится с непривычки проще простого. И сидеть велели. Мы и сидели. Вот… а после уж выпустили. Ну и сказали, что кладбище поднялось.

— Это не мы, — в который раз сказал я, чувствуя, что не верят.

— Погодь, сейчас всем расскажешь… ну и сперва вроде как сказали, что погань эту, которая с кладбища полезла, остановили.

Палатки.

Всюду палатки.

И люди.

Живые потоки их сходились и расходились, то и дело раздавались крики, вспыхивали ссоры и тотчас гасли, стоило появиться мрачному характерного вида молодцу. Но тишина держалась недолго, и вот уже её снова нарушали визгливые бабьи голоса, выясняя, кто и где стоял. А главное, люди растекались у палаток, точно желая взять их в кольцо и не выпустить целителя, пока не примет.

Грязные.

Вонючие. Обряженные в лохмотья. Какие-то одинаково закопчённые, с чёрными лицами.

— Мы там-то, медсёстрам помогаем. Марлю режем, бинты скатываем и носим в стирку, потом сушить ещё. Орлов горячим воздухом на раз. А Демидовы кухню поставили, но там, дальше, похлёбку…

В этом человеческом море, которое почти затопило госпиталь, я чувствовал себя потерянным. И потому просто шёл туда, куда меня тащил метелька.

— … а потом слух пошёл, что чёрная туча над городом легла. И с неё, значит, мор случится. А ещё, что Государь ездил к кладбищу, но упокоить не смог. И Алексей Михайлович не смог. И значит, быть чуме, а потом и концу света. Во всех церквях молебны начались. И люд собирали. И крестные ходы пустили. И даже мощи, какие были, выносили в город. И иконы тоже.

Чтоб вас… как-то я в теории представлял масштаб, но не настолько. Карп Евстратович и тот, конечно, говорил, но не в таких подробностях.

— А потом пошли листовки, — Метелька крепко держал меня за руку и тянул сквозь толпу. Я и не сопротивлялся. Добравшись до госпиталя, мы рысью двинулись вдоль крыла. — И там писали, что это всё нарочно, что рабочий люд собираются извести, а потому не станут лечить никого. И что целители все, какие есть, сбегли от чумы. И что родовитые тож из города подались. Нас сперва думали на Урал отправить, но я сказал, что без тебя не поеду. А тут вроде как, что вы вернулись. И что живые. Я к тебе хотел, но…

— Не пустили.

— Ага, — сказал Метелька. — И Еремей сказал, что ты того, ну, всё одно спишь. Вот… а тут волнения пошли, по городу. Рабочие бастовать начали. И кто-то там даже звал, чтоб к царю шли, несли эту… как его…

— Петицию, — Орлов был взмылен, а воздух над ним дрожал от жара. — Привет, Сав. Рад видеть. Идём. Чай будешь? Будешь. Надо, пока есть, потому что потом может и не быть. Фух, я весь запарился… рассказывает?

— Ага, — мы оказались на заднем дворе госпиталя, где, впрочем, тоже нашлось место, что палаткам, что навесам, под которыми протянулись какие-то столы, бочки. Чуть дальше, на натянутых меж столбами веревках, колыхались белые полотна.

— Тут у нас и кухня, и прочее всё… петиция… Яр! Яр! Тут Савку отпустили!

— Меня никто не держал.

— Ага… а охрану перед флигелем так поставили, чтоб народ не лез.

Про охрану никто и словом не обмолвился. Но с учётом происходящего, вполне допускаю, что именно для того и поставили.

— Привет, — Яр появился с огромной кружкой, которую пронёс над рыжею макушкой Никиты и сунул мне. — На от, пей.

— А я⁈ — Орлов состроил