Цвет из иных времен - Майкл Ши

Стоило взглянуть на цвет прямо – как он пропадал, но странным образом окаймлял все, что попадало на периферию зрения. На второй раз видение проступало не так ярко, но оттенок, вне всякого сомнения, был тот же.

– Как же он чертовски смутен! – сказал Эрнст после долгого молчания. – Как отзвук резкого свиста в ухе. Может статься, перед нами визуальное эхо той первой цветовой вспышки.

– Но он не исчезает!

– Верно. Так и есть. Не исчезает, будь я проклят! И есть в нем что-то еще, нечто…

И слова его так точно совпали с моей мыслью, что я невольно высказал ее вслух:

– Да. От него так и веет… Злом.

2

Скажете, два старых философствующих дурака? К счастью, оба мы были в том возрасте, когда собственная глупость предпочтительнее чужого «здравомыслия». В результате последующих эксгумаций и сравнений наших ощущений мы пришли к выводу, что слабость, одолевшую нас, определенно вызвала озерная вода. Ранее на пробу она показалась нам шипучей, и теперь мы признали, что чуть ли не на подсознательном уровне – настолько эфемерным было ощущение – распробовали в ее вкусе болезненную, неприятную ноту. Более того, цвет, который не мерк на протяжении всей ночи, почти наверняка исходил от воды и, таким образом, был ей присущ. А оттенок на деревьях, следовательно, появился в результате впитывания влаги корнями.

Так что на шестой день плавать мы не стали, решили проверить, как изменится наше самочувствие. Вместо этого вернули яхту к причальному комплексу и отправились в поход по берегу.

Тропинка была невероятно узкой и плохо ухоженной, тянулась на более чем двадцать семь миль и сильно петляла, то и дело уходя безумным поворотом от замкнутой кривой озера, и разглядеть воду у нас получалось крайне редко. Прогулка наша оказалась не приозерной вылазкой. А глубоким погружением в древний лес.

А еще принесла нам открытие столь же тревожное, как и вчерашнее, – хоть и более постепенное, накопительное по воздействию. Мы надеялись удалиться от зловещей сущности озера, но игрой судьбы лишь подходили все ближе, с каждым шагом среди массивных деревьев.

Я, разумеется, осведомлен, что нахождение в глухом лесу оказывает легкое галлюцинаторное воздействие на людей, привыкших к открытым пространствам. Людям, знакомым в первую очередь с городом или равнинной провинцией, нелегко поверить в истинность этого феномена. Жуткие религиозные верования, зачастую связанные с культурами глухих лесов – наиболее известными их них являются друидические, – уходят корнями в мистическое мировосприятие, с незапамятных времен порождаемое лесом в человеческом сознании. Ибо чащи разрушают стабильное положение человека во времени. Столетние тени нашептывают, что плоть его превратится в суглинок еще до того, как он успеет малость состарится, – убеждают, что он столь же недолговечен и ничтожен, как их собственная одноразовая лиственная масса.

Но место, куда мы попали, обладало иной аурой – в ней было гораздо больше буйной злобы, чем обычно присуще архетипическому благоговению.

Деревья плотной чащи были широкими, скрюченными. Стволы разрослись до внушительных размеров, а кора на первый взгляд отдавала чешуйчатым, тревожно-ярким блеском. Огромная жизненная сила и глубокий недуг в равной степени пропитывали мрачную растительность.

Всякого рода насекомые на земле и в воздухе вызывали сходные впечатления. Все живое – осы, мухи, жуки – выглядело необыкновенно крупным для своего вида, и сильнее всего разница отмечалась в муравьях. Маленькие силачи увеличились более чем на два дюйма в длину. Они то и дело попадались нам на пути, роились такими ватагами, что мы неминуемо давили их, и, по сравнению с обычными муравьями, эти двигались неторопливо и неуверенно. Обостряющаяся после давок вонь муравьиной кислоты наводила бесконечно удручающую и тревожную атмосферу. Огромных, жирных мясных мух вилось вокруг столь же много, сколько и муравьев. Они неуклюже сновали во влажном сумраке, непрестанно врезаясь во вспотевшие щеки то ли по странной вялости, то ли по неумелости. И с легкостью отгонялись взмахом ладони.

В молчании прошло несколько миль. Натуралистами нас не назовешь, но мы неплохо разбирались в экологических нормах региона. Так что регулярное нарушение величин каждой второй малой формы жизни, отмеченное в душном, изменчивом, пожалуй, даже подводном полумраке леса, порождало в нас бесформенную тревогу, от которой слова замирали на губах.

Наконец, Эрнст остановился. Порывисто, как человек, вырвавшийся из удавки, он воскликнул:

– Невероятно! Неужели всего этого до нас не замечали? Происходящее – не сон! Перед нами – исключительный феномен, локализованный буйный рост… гипервитализм…

Конец фразы вышел сбивчивым, так что мы невольно улыбнулись, но затем я быстро кивнул.

– Верно. Но не забывай: сюда никто не ходит. Не слышал, чтобы на пляже кто и словом о прогулке обмолвился. Да и рейнджеры, как видишь, за тропой не следят. Может, они и вовсе недалекие, или так привыкли к месту, что совсем его не замечают.

Вне всякого сомнения, отдыхающие воспринимали лес исключительно как декорацию, фон для полноценного живописного катания по озеру. Как и многие американцы, они прикипали к блестящим игрушкам на моторах, к технологическим удовольствиям. Если бы на берегу оборудовали больше удобных мест для пикников, пожалуй, люди и сдружились бы с лесом. Но долина чересчур крутыми склонами срывалась в озеро, и берег, за исключением искусственного пляжа и нескольких безлесых выступов скал, особо не прельщал лодочников. Вокруг автостоянки и пляжа оставили плотную полосу из высоких, почтенных деревьев, но дабы предоставить больше места для кемпинга, эти насаждения проредили, подлесок скосили, а человеческие ноги с характерной разрушительной силой вытоптали все остальные менее массивные и долговечные формы жизни.

Мы с Эрнстом шли дальше, безмолвно впитывая пылкую, порочную энергию, от которой словно бы пухли и гнулись стволы, а крупные навозные жуки раздувались и пьяно шатались. Продолжая путь, мы то заводили разговоры, то смолкали. Я почувствовал, как черная печаль холодит сердце. Вскоре стало казаться, что как душой, так и телом, я пробираюсь сквозь безвоздушное пространство, где страх смутными тенями цепляется за меня, дабы не дать продолжить путь, замедлить, лишить всякой воли к движению. Наконец, я не сдержался:

– То же ощущение, что и от воды, Эрнст! Но в разы сильнее! Та же тяжесть, и печаль, и угроза…

– Да. И взгляни вниз, Джеральд.

Время перевалило далеко за полдень, и мы уже несколько минут как спускались в сравнительно узкое ущелье, ведущее к плотине. Эрнст остановился передо мной и указывал вниз, где тропа вилась среди деревьев и уходила в еще более темный, еще не встречавшийся нам сумрак. Пожалуй, я уже раз упоминал, что погруженные во мглу стволы имели очертания, которые словно