Ясырь 1 - Ник Тарасов

— Огонь есть? — спросил я.

Фома хмыкнул, достал кресало.

Я высыпал небольшую щепоть пороха себе на ладонь. Бугай попятился, выпучив глаза.

— Батя, ты чего удумал? Руку оторвёт!

— Не оторвёт, если товар добрый, — спокойно ответил я. — Поджигай, отец.

Купец высек искру на трут, раздул и поднёс к моей ладони.

Пф-ф-ф!

Вспышка была мгновенной. Облачко белого дыма взвилось к потолку. Я стряхнул копоть. Ладонь была чистой, даже волоски не особо опалило — только тепло почувствовал. Никаких несгоревших крупинок, никакой влажной кашицы, никакой чёрной мазни. Сгорело разом, чисто, зло.

— Доброе зелье, — кивнул я, отряхивая руку. — Уважаю.

Фома впервые посмотрел на меня с интересом.

— А ты рисковый, казак. Иной бы на земле пробовал.

— На земле сыро. А рука — она не соврёт. Готовь, отец. Все сорок пудов. И чтоб бочки смолёные были, крышки воском залиты. Проверю каждую.

Следующие три дня превратились в марафон.

От Фомы мы поехали на Казённый двор за свинцом и селитрой. Там было сложнее. Казённые люди — это не частник Фома, им спешить некуда. Мы маялись в очередях, ругались с дьячками, пересчитывали пуды, взвешивали свитки свинца.

Бугай работал за троих грузчиков. Он таскал свинцовые чушки с такой легкостью, будто это были буханки хлеба, вызывая священный трепет у местных работных людей. Я же носился с бумажками, ставил подписи, сверял записи.

— Тридцать пудов свинца, — бубнил кладовщик, отмечая в книге. — Принято. Селитры двадцать пять пудов… Куда грузить-то будете, служивые?

А вот это был вопрос.

Весь наш «улов» мы пока свезли на подворье к тому же Фоме — за мзду малую старик разрешил подержать товар в пустом сарае. Но что дальше?

Я стоял посреди двора, глядя на гору бочек и свинцовых чушек, прикрытых рогожей, и в голове крутилась одна мысль: «Как?»

Зима вошла в силу. Снега навалило по пояс. Дороги встали — особенно за пределами крупных населённых пунктов. Обоз по такому снегу тащить — это безумие. Лошади выбьются из сил на первой сотне вёрст. Сани нужны широкие, кони сменные на каждой станции, корм.

Но всё же главное — степь.

От Москвы до окраин, поди, доберёмся. А дальше? Дикое Поле зимой — это белая пустыня. Ни ориентиров, ни жилья. Метель такая, что в двух шагах ничего не видно. Волки. Лютая стужа. Тащить гружёный обоз с порохом через снежную целину — стопроцентный способ заморозить людей и потерять груз.

Или ждать весны? Но весной распутица. Грязь по колено, телеги тонут.

— Тупик, батя? — спросил Бугай, видя моё лицо и понимая мои мысли.

— Не тупик, а задачка, — процедил я. — Хитрая, мать её, задачка.

Нужен был совет. И я знал, у кого его спросить.

К Елизавете я пришёл уже затемно. Она была в своей «конторе» — в той самой горнице с картами.

Выслушав меня, она подошла к окну, подышала на морозное стекло, протёрла пальцем «глазок».

— Горяч ты, есаул, — сказала она, не оборачиваясь. — Всё бы тебе нахрапом. Зимой в степь с обозом только самоубийцы ходят.

— Так-то оно так. Но мне в острог надо. Там люди ждут.

— Людям ты живой нужен, и с припасом. А не мёрзлый покойник в сугробе.

Она повернулась ко мне.

— Слушай сюда. Мои караваны на юг идут первыми. В конце февраля, как только наст окрепнет, но солнце уже высоко пойдёт. Мы ходим по льду рек, где можно, знаем дороги, где ветер снег сдувает. У меня возчики опытные, охрана своя, и места для ночлега по дороге известные.

Я навострил уши.

— Предлагаешь…

— Присоединяйся. Твой груз — в мои сани. Ты и Бугай — все вместе.

Это был идеальный вариант. Готовая логистика, маршрут, прикрытие. Не нужно изобретать велосипед.

— Но это… ждать, — я подсчитал в уме. — Два с лишним месяца? До конца февраля?

— А ты торопишься на тот свет? — она усмехнулась. — Лучше переждать здесь, в тепле, чем сгинуть в поле. Тем более, у нас с тобой дел в Москве невпроворот. Засекина надо дожимать. Связи налаживать.

Два с лишним месяца. В Москве. Рядом с ней.

Я посмотрел на Елизавету. Свет свечи играл в её волосах. Она смотрела на меня спокойно, но в глубине её глаз я видел тот же огонёк, что и в прошлый раз.

Искушение. Огромное, тёплое, бархатное искушение.

— Добро, — сказал я, чувствуя, как внутри натягивается струна. — Твоя правда. Тише едешь — дальше будешь. Пойдём с твоим обозом.

— Вот и славно, — кивнула она. — А пока… обживайся, мой компаньон. Зима в Москве долгая, но скучно не будет.

Глава 2

Вечером во флигеле стояла тишина, нарушаемая лишь редким потрескиванием дров в печи да сопением Бугая, чинившего сбрую.

Я сидел за столом. Перед мной лежал чистый лист бумаги, чернильница и перо. Я макнул кончик, стряхнул лишнюю каплю.

Написать Максиму Трофимовичу и Остапу было делом пяти минут, простым, как удар топора.

«Атаману и есаулу — здравия. Бугай со мной, живой, морду отъел на казённых харчах. Дело решается, лёд тронулся. Порох (40 пудов), селитра (25) и свинец (30) закуплены, лежат на складе под надзором. С обозом двинем по насту, с купцами попутными, дабы не сгубить добро. Ожидайте к весне, как реки вскроются. Приложу все усилия, чтобы за это время ещё с пушками и ядрами вопрос утрясти. Берегите острог. Семён».

Я отложил этот лист. Сухо, по-военному. Всё понятно.

А вот второй лист…

Он лежал передо мной белым, пугающим прямоугольником. Сложнее, чем отчёт перед советом директоров. Сложнее, чем разговор с Голицыным.

Я смотрел на белизну бумаги и не знал, с чего начать.

«Здравствуй, Белла»? Слишком официально.

«Любимая»? Как-то… не по-казацки, что ли. Слащаво.

«Дорогая»? Будто письмо жене, с которой двадцать лет прожил и ипотеку выплатил.

Я крутил перо в пальцах.

Рядом что-то звякнуло. Бугай поставил передо мной глиняную кружку, от которой валил пар.

— Сбитень, батя. Горячий, с мёдом.

Я поднял голову. Десятник стоял рядом, огромный, нелепый в этом тесном пространстве. Он не смотрел на лист, но я знал — он всё понимает. Видит, как я мучаюсь.

— Спасибо, Бугай.

Он потоптался, шаркнул ногой.

— Ты пиши, батя. Пиши, как есть. Баба — она ж сердцем читает, а не глазами. Ей не слова нужны красивые, а чтоб знала, что помнишь. Что вернёшься.

Он хлопнул меня по плечу своей лопатой-ладонью и отошёл к своему углу, оставив меня наедине с мыслями и запахом