Крымский гамбит - Денис Старый

содовой. Дорогущего на данный момент напитка, ибо чистую пищевую соду найти сейчас не так-то легко. Вернее, очистить её до нужного состояния — та еще задача для местных аптекарей. Но разве же для русского Императора не найдется щепотка этого ценного вещества?

А вообще, техническое задание на создание прибора для искусственной газации воды уже получено Нартовым. Контроль за сборкой аппарата и жесткие требования изготовить его в самое ближайшее время были поручены Абраму Петровичу Ганнибалу.

Заодно хочу проверить изворотливость и находчивость моего арапа, оценить его коммуникабельность — как именно он распорядится подобным, казалось бы, пустяковым поручением. Тем более что я постарался максимально нагнать жути, объявив исполнителям, что этот «водяной сифон» — чуть ли не самое главное политическое событие в моей жизни.

А то мне пока кажется, что всем заправляет Нартов. Ганибалл словно бы и не на своем месте. Вот, нужно убедиться в этом, ну и шанс темнокожему крестнику дать.

Я отогнал посторонние мысли и потянулся к папке на краю стола.

— Итак, вот бумага. Думаю, что тебе интересно будет, — сказал я, протягивая Морицу плотный лист, исписанный аккуратным каллиграфическим почерком. Текст был составлен не на русском, а на польском языке.

Мориц осторожно взял протянутый документ. Слегка прищурился от головной боли, но уже через секунду впился взглядом в строчки, забыв о похмелье. Он стал жадно вчитываться в слова, которые были написаны под диктовку его отца — польского короля Августа Второго Сильного.

Я молча наблюдал за метаморфозой, происходящей с графом. Глаза еще молодого, в сущности, человека внезапно увлажнились. Губы дрогнули. И вот теперь передо мной сидел не блестящий европейский повеса, не кобель, который только и думает о том, как бы задрать как можно больше юбок вокруг себя. Передо мной сидел обиженный судьбой, недолюбленный мальчишка, который наконец-то получил то, о чем мечтал всю жизнь.

— Да, граф. Это официальное признание, — тихо, но веско произнес я, нарушая звенящую тишину кабинета. — С личной подписью и печатью твоего отца. Признание того, что ты — сын Августа. Удивительное и совершенно штучное дело. Бастардов, сыновей и дочерей, твой неутомимый папенька наплодил никак не меньше двух сотен. Но такой бумаги удостаиваешься только ты.

Мориц медленно поднял на меня блестящие от подступивших слез глаза.

— Вы имеете такое влияние на польского короля? — спросил он.

Но обсуждать это влияние я не собирался. Да, имею. Он должен и мне и России столько, на самом деле… Еще отдавать придется. А то гляди ты… Денег столько брал от меня. А отдавать чем?

— Бумага эта… Оно сделано для того, чтобы в Европе было четкое понимание: моя дочь выходит не за безродного ублюдка, а за человека, достойного себя, — жестко продолжил я, возвращая его с небес на землю. — Но взамен ты прямо сейчас напишешь безоговорочный отказ от каких-либо притязаний на польскую корону. Да, я знаю, что ты и без этого не имел на нее никаких законных прав. Но это нужно для надежности. Просто на всякий случай, чтобы твой венценосный отец спал спокойно и не сильно волновался.

— Или скорее польский сейм, — сказал Мориц.

— А я смотрю, ты политой интересуешься… Не нужно. Твое дело — война и победы. Триумфы полководца. А остальное — опасно, — сказал я.

Я говорил сурово, чеканя слова, а этот великовозрастный «мальчишка» сидел передо мной и чуть ли не рыдал, судорожно сжимая в руках заветный лист бумаги.

О том, чьим бастардом он является, в Европе прекрасно знали все. Но это был классический секрет Полишинеля. Да, в лицо ему, может, напрямую и не плевали, но чаще всего дело ограничивалось тонкими, ядовитыми издевками.

В действительно значимых, высших кругах французской аристократии Морица не принимали за равного. Или же впускали эпизодически — посмотреть как на забавную, экзотическую зверюшку, потешиться его выходками, а затем брезгливо отправить восвояси, чтобы незаконнорожденный не мешал «нормальным» людям отдыхать.

Ну а второй эшелон светского общества Парижа, но не Версаля, вся эта мелкопоместная шелупонь, уже не был интересен самому Морицу. Поначалу я думал, что его бесконечные скандальные похождения, которые горячо обсуждались даже в весьма открытой и галантной Франции, были своеобразным криком отчаяния — способом любой ценой привлечь к себе внимание. И он этого добился: о графе судачили во всех парижских салонах.

Но сейчас, глядя на него, я засомневался. Либо этот человек настолько сильно увлекся своей скандальной ролью, что уже не мог остановиться и продолжал чудить по инерции, либо он действительно таков и есть — поверхностный, неутомимый повеса, думающий лишь тем местом, что ниже пояса. И если верно второе, то как, черт возьми, этот сумасброд в моей, иной реальности смог стать одним из величайших полководцев Европы, маршалом Франции, не знавшим поражений? Может, я всё-таки переоценил его умственные способности?

Тем временем лакей уже расставил тарелки. Мы начали есть. Когда Мориц, получив мой снисходительный кивок, наконец-то дрожащей рукой опрокинул в себя рюмку ледяной водки, а затем торопливо запил ее мутным капустным рассолом, всё изменилось. Наблюдать за этим было даже забавно: граф скривился так, словно проглотил ежа, причем морщился он от ядреного рассола куда сильнее, чем от крепкого алкоголя.

Зато целебный эффект проявился мгновенно. Свинцовая бледность ушла, лицо Морица заметно порозовело. Мутный, похмельный взор вновь обрел привычную остроту и осмысленность. В кресле напротив меня сидел уже не растерянный бастард, а собранный, опасный хищник. Военный.

Пора было переходить к делу.

— Я поставлю тебя полковником в Первый Новгородский пехотный полк, — будничным тоном произнес я, отрезая кусок горячей сосиски. — Твоя задача — в самые короткие сроки сделать из этого полка эталонную, показательную часть. Деньги на это я выделю, не поскуплюсь. Полк должен стать таким, чтобы в учебных баталиях играючи громил любые другие наши соединения. Да и французские, австрийские, уж тем более, что турецкие. Если ты справишься с этой задачей — тогда мы предметно поговорим о том, чтобы я вручил тебе дивизию.

Я отложил нож и тяжело посмотрел ему в глаза.

— Мне нужен полководец, Мориц. Тот, кто станет железной рукой приводить Россию к победам. Но пока о наших планах — никому ни слова. Ты меня понял?

Граф выпрямил спину. От прежней растерянности не осталось и следа.

— Могу ли я задать вопрос, Ваше Величество? — его голос звучал твердо. — Почему именно я?

Вопрос был весьма правильным, логичным, вот только полноценно ответить на него я не мог при всем желании. Не могу же я признаться, что читал о нем в учебниках истории и военных монографиях