Отсюда и до победы 2! - Василий Обломов

Это было важно.

Но было и другое — то, что сказал маршал про Кратова. «Пусть проверяет. Нам нужна уверенность.»

Алтунин понимал логику: нельзя продвигать человека с неизвестным происхождением, не убедившись. Война — не время для авантюр. Особый отдел существует именно для этого. Всё правильно.

Но Алтунин думал о другом: пока Кратов проверяет, Ларин стоит подо Ржевом со взводом. Ржев будет длинный и кровавый — Шапошников сам сказал. И каждый день этого стояния — это риск, что правильный человек погибнет прежде, чем его успели использовать правильно.

Это была настоящая цена осторожности.

Алтунин не мог это изменить. Просто держал в уме.

Папку с материалами Шапошников не убрал сразу.

Это было нарушением порядка — секретные документы должны идти обратно в сейф. Но маршал оставил папку на столе и сидел над ней после того, как Алтунин ушёл. Адъютант заглянул в дверь — Шапошников махнул рукой: подожди.

Он перечитывал записи Зуева.

Политрук умел писать — точно, без казённых оборотов. В его заметках о Ларине не было ничего лишнего: только наблюдения, только факты, только выводы из фактов. И в конце — та незаконченная фраза. «Считаю необходимым обратить особое внимание на то, что данный человек…»

Шапошников думал: что хотел написать этот молодой политрук?

Не то, что написал Алтунин в справке. Не «нестандартные навыки» и «превышающий возраст и биографию опыт». Что-то другое. Что-то, что Зуев понял и не успел сформулировать.

Маршал не был мистиком. Он был человеком точным, аналитическим, привыкшим работать с данными. Данные говорили следующее: лейтенант с семью классами образования ведёт себя как профессиональный разведчик с двадцатилетним опытом, говорит по-немецки без акцента, принимает тактические решения, которые не преподают ни в одном советском военном учебном заведении, и делает всё это системно и воспроизводимо.

Объяснений этому было несколько.

Первое: легенда ложная, за ней стоит другой человек с другой биографией. Это проверял Кратов — ничего не нашёл.

Второе: самородок исключительного масштаба. Бывает, но редко. И самородки обычно имеют одну-две сильные стороны, а не дюжину.

Третье: что-то третье, чего Шапошников не мог сформулировать.

Именно это третье и написал бы Зуев.

Маршал закрыл папку. Позвал адъютанта.

— Уберите.

Адъютант взял папку.

— И скажите Кратову, — добавил Шапошников, — что материалы по лейтенанту Ларину — приоритет. Не срочно. Но приоритет.

— Слушаюсь.

Адъютант ушёл.

Шапошников взял телефон.

Малинин поднял трубку на третьем гудке.

— Малинин.

— Это Шапошников. Ты помнишь разговор с лейтенантом Лариным? Давний, летом еще.

Пауза — секунда, пока Малинин вспоминал.

— Помню. Узловая оборона.

— Правильно. Я хочу, чтобы ты вызвал его снова. Официально, через приказ по армии. Пусть изложит схему письменно. Подробно — с обоснованием, с примерами применения.

— Это несложно, — сказал Малинин. — Он сейчас подо Ржевом.

— Знаю. Найди время между операциями.

— Сделаю. Что-то ещё?

— Посмотри на него, — сказал Шапошников. — Не на схему — на него. Как держится, как говорит. Потом скажешь мне.

— Понял, — сказал Малинин.

Шапошников положил трубку.

Встал, снова подошёл к карте. Ржев на западе, Сталинград на юге. Два огромных кровотечения. Ещё впереди — что-то, что будет решать исход. Курск, может быть. Или что-то раньше.

На такие решения нужны люди, которые думают иначе. Не больше — иначе.

Шапошников смотрел на карту и думал: может, этот лейтенант — один из таких. Может — нет. Кратов проверяет. Малинин посмотрит. Время покажет.

Война — это место, где время стоит дорого.

Маршал вернулся к столу. Взял следующую папку из стопки — там было ещё двадцать вопросов, которые требовали ответа до полуночи.

Лейтенант Ларин подождёт до завтра.

Той же ночью, в восьмистах километрах от Москвы, подо Ржевом, Ларин сидел в блиндаже и смотрел в тетрадь.

Он ничего не знал.

Не знал про папку с сорока листами. Не знал про восемнадцать часов в кабинете Шапошникова, про карандашную пометку на полях. Не знал, что Малинин завтра утром получит приказ его вызвать. Не знал про Кратова, которому сказали «приоритет».

Он знал про взвод — сорок человек, которых принял три недели назад. Знал про позиции к западу, про немецкую оборону, про рельеф. Знал, что подо Ржевом будет долго и плохо — знал это из той жизни, которой больше не было.

Тетрадь была открыта на пустой странице.

Он думал написать что-нибудь. Не рапорт, не схему — просто. Как иногда делал — когда нужно было уложить что-то в слова, чтобы оно перестало беспокоить.

Написал:

«Сорок второй год. Первая неделя.»

И ничего больше.

Потому что первая неделя сорок второго — это было то, что он знал как самое начало самого тяжёлого. Не год страданий — год, после которого что-то ломается в человеке или не ломается. Он знал, что не сломается. Знал это умом. Но умом знать и жить — разные вещи.

Огурцов заглянул в дверь.

— Спишь?

— Не сплю.

— Холодно снаружи, — сказал Огурцов. Зашёл, сел на ящик у стены. — Минус двадцать семь.

— Знаю.

— Немцы тихо.

— Тихо.

Они помолчали.

— Рябов приходил, — сказал Огурцов.

— Когда?

— Час назад. Ты ходил проверять посты. Сказал: «Скажи Ларину — завтра в восемь, у меня.»

— По какому поводу?

— Не сказал. — Огурцов подумал. — Но лицо у него было такое, как когда он что-то знает и хочет сначала сам это переварить.

Я знаю это его лицо.

— Хорошо, — сказал Ларин. — Скажи часовым — в четыре смена.

— Скажу. — Огурцов встал. — Спи.

— Скоро.

Огурцов ушёл.

Ларин смотрел на пустую страницу после «Сорок второй год. Первая неделя.»

Написал ещё одну строку:

«Рябов — хороший человек.»

Закрыл тетрадь.

Лёг.

За стеной блиндажа был Ржев, мороз, фронт. В Москве Шапошников спал или не спал — неважно. Кратов делал пометки или не делал — тоже неважно. Всё это существовало отдельно от ночи, от блиндажа, от тетради.

Завтра в восемь — Рябов.

Это было конкретно.

С конкретного и начинается следующий день.

Глава 2

Рябов сказал в восемь утра, коротко:

— Сегодня к тебе приедет один человек. Из Можайска. Я не знаю кто — передали через связного вчера вечером. Только фамилию.

— Какую?

— Капустин, — сказал Рябов. — Звание — майор.

Я смотрел на него секунду.

— Хорошо, — сказал я.

Рябов смотрел на меня с тем своим выражением — аналитическим, без лишнего. Он умел читать реакции быстро и точно.

— Ты знаешь его.

— Знаю, — сказал я. — Первый ротный. С июня.

— Хороший человек?

— Лучший из тех, кого я видел, — сказал я. Это была правда, которую я