Адмирал Империи – 64 - Дмитрий Николаевич Коровников

нашего и не их корабля, а просто горящего металла, у которого нет национальности. Восемь наших оставшихся рабочими стволов отрабатывали по координатам Пятой дивизии без всякой надежды на то, что эта работа что-то изменит, — но не для того, чтобы что-то изменить. А для того, чтобы каждый османский капитан слышал: русские стреляют. А вы — нет.

Забелин снял наушник, протёр глаз тыльной стороной перчатки, надел обратно.

— Перехват, — доложил он. — Шифрованный союзный канал Южного космофлота. Идёт переговор «Барбарос Хайреддина» с «Османие» и «Решадие».

— Слушаем, — сказала Хромцова. — Всё, что разберём.

Забелин повернул ручку усиления.

Послышался голос Рейса. Контролируемый — на грани контроля. Турецкий, с вкраплениями шифрованных кодовых слов.

— «Шестой дивизии, командующему-паше Гелену. Восьмой дивизии, командующему-паше Сахи-Давуду. Огонь — общий, с двух флангов. Дистанция — текущая. Координаты — заданы».

Тишина.

— «Гелен. Подтвердите получение».

Тишина.

— «Сахи-Давуд. Подтвердите получение».

Тишина.

Я смотрел на проекцию. Маркеры Шестой и Восьмой стояли там же, где стояли двадцать минут назад — в двух разных секторах, на ста двадцати тысячах километров от нас. Стволы развёрнуты. Они не двигались и не наступали.

— «Адмирал Гелен. Я слышу, что вы слышите. Открывайте огонь».

Долгая пауза. Потом — голос Гелена. Низкий, грузный, с интонацией человека, у которого слова обходятся дорого:

— «Слишком большая дистанция. Угол атаки невозможен без риска для флагмана космофлота. Жду перестроения противника».

— «Проклятье! Перестроения не будет, Гелен. Они прижались. Огонь — поверх».

— «Поверх в моём секторе — это сквозь „Баязид“. Я не открою огонь по командующему».

— «Я сейчас командующий! Адмирал, я отдал прямой приказ».

— «Командующий? Слушай, Керем, я слышал прямой приказ командующего час назад. Он говорил голосом адмирала-паши Бозкурта и звучал иначе. — Пауза, в которой слышно, как Гелен перевёл дыхание. — Я выполнил тот приказ. Этот выполнить не могу. Решение каждый из нас примет и ответит перед султаном — каждый сам».

Рейс ответил не сразу. Когда ответил, голос его был на полтона выше прежнего:

— «Сахи-Давуд».

— «Я согласен с адмиралом Геленом, — голос Сахи-Давуда, торопливый, с горячими нотами, не вязавшимися с осторожным содержанием реплики. — Открыть огонь без риска для флагмана флота не могу. Если мы по нему ударим — лишимся голов».

Эфир щёлкнул. Раздражённый Рейс просто отключил канал.

Бозкурт прикрыл глаза. На мгновение — не дольше — лицо его перестало быть лицом командующего и стало лицом человека, который уже видит, что будет, и не имеет права отвернуться.

— Сахи-Давуд горяч, но не дурак, — произнёс он. — Гелен — старая лиса. Они согласились с Граусом, потому что Граус говорил логично. Теперь вспоминают, что у султана память тоже хорошая. — Помолчал. — Они не двинутся, пока Рейс сам не покажет пример. Если покажет.

Хромцова стояла рядом со мной, у кромки тактического стола. Чужой свет лежал на её лице косыми мазками, и в этих мазках я разглядел то, чего раньше не видел: усталость. Не ту, которую снимает сон. Ту, с которой засыпают и просыпаются одинаковыми.

— Александр Иванович, — произнесла она негромко, не глядя на меня. — Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что прижались к «Султану Баязиду». Я бы додумалась через минуту. Минуты у нас не было.

— Это вы его захватили, Агриппина Ивановна. С моей стороны — это только тактический ход, чтобы продлить нам жизни.

— Согласна. Рано радоваться.

Она усмехнулась — коротко, в одну сторону рта, и в этой кривой усмешке было больше тепла, чем в десяти благодарностях. Потом отвернулась к пульту. Сжала и разжала эфес сабли — машинальное движение, которое у неё означало: внимание собрано, разговор окончен.

Ермолов у переборки переложил ШАВС-12 на другое плечо. Не сводил глаз с Бозкурта — не охранял, обозначал. Когда я повернулся к нему, капитан коротко кивнул:

— Господин контр-адмирал. Если дойдёт до абордажа — у меня на ногах всего сорок шесть бойцов. Не считая раненых, которые ещё на ходу, но в строй я их не верну.

— Принято, капитан. Если что, до абордажа сегодня обязательно дойдёт. Готовь рукава с обоих бортов — оттуда, и оттуда. С Пятой не успеют — Бозкурт первым на их взлом отзовётся, а с Шестой если придут, у нас будет полминуты на разворот.

— Понял.

Один кивок, одна реплика, и капитан снова стал частью переборки.

В эфире Пятой дивизии — по-прежнему ничего. Восемь наших орудий продолжали отрабатывать по позициям Рейса, и каждое попадание ложилось в копилку того, что капитаны Пятой видели и не могли отомстить. Маркер ближнего к нам крейсера получил вторую жёлтую отметку. На «Барбарос Хайреддине» все орудия были активны — и все молчали, как молчат двенадцать стволов, у которых нет цели в пределах дозволенного.

Где-то на проекции, за периметром охранения Шестой дивизии, медленно полз маркер «Агамемнона». Линкор Грауса не подходил ближе — стоял в отдалении, как зритель, выбравший хорошее место. Я посмотрел на эту отметку и подумал, что в любой другой день потратил бы на неё одну секунду ярости. Сейчас — не тратил. Птолемей сделал своё чёрное дело и теперь просто наблюдал, как оно вызревает; ярость к нему я отложил на потом, как откладывают долг, который всё равно отдашь, и от этого никуда.

Он, впрочем, и сейчас действовал. Не у пультов — он у пультов и не работал никогда. Птолемей действовал в чужой голове. На «Барбарос Хайреддине» прямо сейчас, я подозревал, не было ни его, ни его посланника — был только канал, оставленный открытым «на всякий случай», и сознание Рейса, в котором этот канал занимал место, обычно отведённое совести. Каждая минута тишины в эфире давила на Рейса не только военным позором, но и обещанием, не подкреплённым ничем, кроме голоса первого министра. А голос — у Птолемея убедительный, об этом я мог говорить со знанием дела: меня самого он уговаривал в своё время, и не один раз. Я понимал это лучше многих…

Ясин Бозкурт, не открывая глаз, проговорил:

— Контр-адмирал. Не позднее чем через две минуты Рейс отдаст приказ. Не Гелену и Сахи-Давуду — с ними у него разногласия, и он это уже понял. А своей дивизии. На сближение.

— На какую дистанцию, адмирал-паша?

— На ближнюю. Для таранной атаки.

— Логично.

— Это не логика, а отчаяние. Логика была у Гелена, когда он промолчал второй раз. — Старик открыл глаза и впервые за этот час посмотрел на меня прямо. — Рейс это понял. Поэтому пойдёт сам.

Я перевёл взгляд на маркер «Барбарос Хайреддина». Ничего ещё не происходило — стволы молчали, дивизия стояла. Но я уже видел то, что Бозкурт увидел минуту назад: едва