Адмирал Империи – 63 - Дмитрий Николаевич Коровников

Она не стала спрашивать у Забелина подробности — не сейчас. Но один вопрос не отпускал, и она задала его, не поворачивая головы:

— «Полтава»?

Забелин стоял у пульта связи в «ратнике», мешковатом на его сухопарой фигуре. Посмотрел на дисплей. Серая точка.

— Двадцать шесть минут без контакта. Пытаемся по аварийной частоте.

Серая. Пегов мог быть жив. Мог быть мёртв. Его последние слова — «Было честью, Агриппина Ивановна» — стояли в ушах как фраза, оборванная на полуслове, и эта незаконченность саднила хуже определённости.

— Продолжайте, — сказала Хромцова…

…Двумя палубами ниже, у эскалаторной площадки, юзбаши Кемаль — тот, чьи семь красных точек только что скользнули по экрану Хромцовой, — пытался привести мысли в порядок.

Двенадцать абордажей за карьеру. Шесть русских кораблей. Он знал, как дерутся русские: отчаянно, упрямо, до последнего патрона и дальше — прикладами, кулаками, зубами. К этому можно подготовиться. Это — человеческое.

Но, то, что произошло в коридоре жилого модуля, человеческим не было.

Кемаль прокрутил в памяти: невысокий силуэт в гражданском комбинезоне. Блеск круглых стёкол в аварийном свете. Юнус и Салим — оба с Фамагусты, оба ветераны — легли, не успев понять, от чего. Двойной хруст, как треск ломающегося льда. Потом девять стволов ударили в коридор — и не нашли цели: силуэт исчез, будто никогда не стоял. А потом возник снова — на два отсека дальше, из технического люка, — и за четыре секунды тыл колонны перестал существовать.

Первым побуждением Кемаля было вернуться. Собрать оставшихся и ударить — потому что янычар не бежит, янычар перестраивается и атакует. Он уже набрал воздуха для команды, когда увидел, как Мехмет — лучший стрелок отделения — всадил пулю в цель. В упор, с трёх метров. Комбинезон лопнул, ткань обуглилась и разошлась — а под ней оказалось то, от чего Кемаль потерял заготовленную команду. Гладкий литой металл, как корпус снаряда. Существо сделало шаг вперёд.

Команда застряла в горле. Кемаль проглотил её — как глотают горечь — и нащупал канал связи:

— Баязид-один, это двести пятая. Контакт с неопознанным противником. Верхняя палуба, сектор жилого модуля. Потери — большие. Один противник. Повторяю — один. Не человек. Стрелковое оружие неэффективно. Запрашиваю тяжёлое вооружение.

Голос Озтюрка — ровный, осторожный:

— Повторите, юзбаши. Один противник?

— Один. Без брони.

Пауза. Потом:

— Принято. Отходите к основным силам. Доложу командующему.

Кемаль отключился и посмотрел на семерых бойцов, которые смотрели на него. Он знал выражение страха — видел его достаточно, чтобы читать как текст. Это было другое. Что-то, чему двенадцать абордажей не дали названия.

— К эскалаторам, — скомандовал Кемаль. — В колонну. Двигаемся.

Семеро двинулись — быстро, собранно, контролируя тыл. Но каждый из них, уходя по коридору, оглядывался. Потому что там, среди мертвецов в чёрной броне, стоял тонкий силуэт с блеснувшими стёклами и смотрел им вслед — без спешки, без усталости, без сожаления…

…Те же стёкла — крохотная белая точка на рваном кадре камеры — совпадали сейчас с зелёной отметкой на дисплее Хромцовой. Она отслеживала путь Алекса урывками: дым, выбитые пиксели, полосы помех. Зелёная точка ползла от жилого модуля к перекрёстку. Красное море вокруг неё множилось.

Хромцова повернулась к левому экрану — и увидела, как зелёная точка Алекса вошла в пятно красных у коридора «Б». Камера показывала мешанину: дым, вспышки, тёмные контуры штурмовиков, перелезающих через завал из щитов и тел. Баррикада прогибалась. Ермолов мелькнул в кадре — голубая полоса сабли, взмах, чьё-то тело отлетело назад. Но за ним — ещё одно, и ещё, поток, который невозможно было остановить двадцатью пятью парами рук.

И в этот момент что-то дрогнуло в заднем ряду атакующих. Хромцова видела это сверху, с бесстрастностью камеры: чёрные точки в хвосте колонны начали гаснуть — одна за другой, как лампочки в перегоревшей гирлянде.

Ермолов не видел того, что видела Хромцова. Он услышал.

Звук пришёл из-за спин янычар — оттуда, где было их «безопасно», их тыл, их зачищенное, контролируемое пространство. Два шлепка — глухих и тяжёлых, как падение мешков с песком. Потом — треск, высокий, тонкий, как звук, с которым ломается толстая кость. Крик — оборванный на полуслове. Ещё один. И ещё. Шесть криков за три секунды, каждый короче предыдущего.

Давление на баррикаду дрогнуло. Передний ряд янычар ещё давил, ещё лез через завал, — но задний обернулся, и Ермолов увидел их лица за триплексами шлемов: растерянность, внезапную и слепящую. Что-то ломало строй с тыла, и они не понимали — что.

Бинбаши, командовавший штурмом, заорал: «Развернуться! Тыл!» Колонна раскололась: половина продолжала давить на баррикаду, половина развернулась, пытаясь выстроить оборону в направлении, откуда ещё секунду назад не исходило угрозы. Между двумя половинами — метр, полтора зазора.

Ермолов не стал разбираться, что происходит за линией врага. Помощь в очках — без очков — в шляпе с перьями — ему было всё равно. Зазор — это окно. Окно — это шанс.

— Гранаты! — крикнул он. — Всё, что есть — в коридор! И вперёд! Через них!

Две последние импульсные гранаты полетели через баррикаду — направленные, с магнитной головкой. Одна прилипла к нагруднику янычара в первом ряду и сработала, отбросив его и двоих соседей в переборку. Вторая рванула у пола, выбив ноги из-под троих. В пролом, образовавшийся на секунду, Ермолов бросил всех, кого мог.

Морпехи перевалили через баррикаду — не строем, не цепью, а одной сплошной яростной массой, врезавшейся в расколотую колонну. Ермолов шёл первым — сабля в правой, пистолет в левой, он шёл, потому что остановиться означало лечь, а лечь — значило, что люди за его спиной лягут тоже.

Впереди — хаос. Развернувшиеся к тылу янычары стреляли через своих, и очереди находили чёрную броню чаще, чем серые «ратники». Ермолов врубился в самую гущу — сабля нашла щель между шлемом и нагрудником, янычар осел, и за его падающим телом Ермолов впервые увидел того, кто работал с другой стороны.

Худощавый, в изодранном комбинезоне. Без брони. Движения — ничего общего с тем, как дрались люди вокруг: ни замахов, ни рывков, ни надрыва. Ладонь, предплечье, локоть — каждое касание заканчивалось падением. Точность часовщика, разбирающего механизм на детали.

Круглые очки — целые, чистые, невозможные — блеснули в тусклом свете.

Ермолов сразу понял. Вспомнил слова Хромцовой: «Одиночная цель, без брони, в очках. Не стрелять.»

Он не стрелял. Он рубил —