Криминалист 8 - Алим Онербекович Тыналин

носят деловые костюмы и не нанимают адвокатов за триста долларов. Они режут горло без лишних разговоров. — Он посмотрел на меня поверх очков. — Не забудь пушку и бронежилет.

— Не забуду.

— И леденцов купи в аэропорту. «Хоулс», мятные, когда будешь возвращаться. Три пачки. — Он помолчал. — Маргарет выбросила мой запас сигар из ящика стола. Нашла и выбросила. Женщина обыскивает мой стол, как будто я наркоторговец, а не начальник отдела ФБР. Тридцать лет брака, и я до сих пор не могу ничего от нее спрятать.

— Может, вам стоит нанять Уорда. Он хорош в защите.

— Вон отсюда, Митчелл.

Я забрал конверт, встал и направился к двери. В коридоре меня встретил стук «Селектрика» Дороти, гул ламп и далекий смех из общей кухни. Обычный день. Обычная работа федерального агента, от мух к рыбе, от рабочего стола к причалу, от вашингтонского ноября к майамскому солнцу.

Я записал полученную информацию в блокнот и пошел к Дороти за билетом.

* * *

«Истерн Эйрлайнз», рейс 67, национальный аэропорт Вашингтона — Майами. Вылет в девять тридцать утра.

Национальный аэропорт далеко не Даллес. Маленький и тесный, терминал из пятидесятых годов, низкий потолок, стойки регистрации впритык, всюду очереди.

Зато в черте города, на берегу Потомака, в пятнадцати минутах езды от здания ФБР, без долгого заезда по Даллес-Эксесс-роуд через всю Вирджинию. Идеально для коротких командировок идеально.

Девушка в голубой форме «Истерн» оторвала корешок билета и улыбнулась мне: «Приятного полета, мистер Митчелл.» На посадочном талоне красная бумага с перфорацией, красовался логотип-сокол «Крылья человека».

Самолет «Боинг-727», та же модель, на которой я летал в Хьюстон. Три двигателя в хвосте, белый фюзеляж с голубой полосой.

Салон в синей обивке, запах пластика и табачного дыма из задних рядов. Ряд девять, место у окна. Портфель с конвертом и документами по делу, блокнотом и карандашом я спрятал под сиденье.

Двигатели загудели, самолет покатился по рулежке. За окном раскинулся Потомак, серый в декабрьском утреннем свете, показались мосты, Капитолий вдалеке, шпиль Монумента Вашингтона. Самолет оторвался от земли с толчком, стремительно набрал высоту, и Вашингтон ушел вниз.

Два часа сорок минут до Майами. Вскоре стюардесса принесла кофе в фарфоровой чашке, «Истерн» в семьдесят втором году еще подавала кофе в фарфоре на утренних рейсах, и завтрак, яичница с беконом в алюминиевом контейнере, тост, масло в мини-упаковке и апельсиновый сок. Я отпил кофе, достал портфель и открыл его.

Перечитал рапорт береговой охраны, протокол Ромеро и записку Брэдшоу.

Брэдшоу. Последний раз я видел его в диспетчерской аэропорта Майами, дело об угоне, капитан Хэрримен, «Боинг-727», там летели девяносто пять пассажиров.

Брэдшоу руководил операцией на земле, я вел переговоры с угонщиком. Все закончилось без крови, Хэрримен сдался. Помнится, на парковке, Брэдшоу пожал мне руку и сказал: «Ты хорошо работаешь, Митчелл.»

Он это запомнил и позвонил сразу же как только я понадобился.

Брэдшоу мог запросить агента из собственного майамского отделения, там сорок человек, включая пятерых со стажем больше десяти лет. Мог бы запросить специалиста из управления по борьбе с наркотиками из BNDD, недавно реорганизованного, с офисом в двух кварталах от порта.

Еще он мог обратиться к техасским рейнджерам, береговой охране или таможне. Но он не сделал этого, предпочел вызвать меня, двадцатипятилетнего агента из вашингтонского отделения, никогда не работавшего по наркотикам, не знающего испанского и не бывавшего в порту Майами дольше одной ночи.

Почему?

Я надеялся, что знал ответ. Не из тщеславия, а исходя из прагматизма.

Десятки дел за шесть месяцев. Серийный убийца найден и обезврежен. Раскрыт художник-фальсификатор. Нейтрализован киллер мафии. Угон самолета разрешен без жертв. Возвращение из Европы драгоценного камня из музея, хищение нефти тоже раскрыто, арест и суд. Убийство адвоката закончилось обвинительным приговором, вынесен прецедент в американской судебной практике.

Каждое дело требовало нестандартных методик, химия красок, седиментационный анализ грунта, энтомология. Причем по каждому делу получен нужный результат.

Репутация в ФБР растет не от выслуги лет, а от раскрываемости. Агенты с двадцатилетним стажем закрывают половину дел в год с обвинительными приговорами.

Я же за эти месяцы демонстрировал стопроцентную эффективность. И Томпсон хорошо знал это, также как и Крейг, и Бреннан в Хьюстоне. И Брэдшоу тоже об этом слышал.

«Мушиный Шерлок» смешное прозвище Тима. Но как ни крути, факт остается фактом.

В вашингтонском отделении ФБР завелся агент, раскрывающий дела, от которых другие отказываются. Агент, читающий журналы нефтяных замеров и строящий графики в гостиничном номере. Агент, собирающий мушиных куколок пинцетом на подоконнике и притащивший профессора-энтомолога в зал суда.

Брэдшоу запросил меня, потому что в деле Фуэнтеса нужен тот, кто умеет считать цифры и видеть между строк. Судовые журналы, манифесты грузов, портовые накладные, сотни страниц, в которых прячется паттерн. Как в Хьюстоне с нефтью или последнем деле Холлиса с температурными данными.

И еще одна причина, Брэдшоу не указал ее в записке, а Томпсон не произнес вслух. Агилера упоминал флоридский след.

Нить из хьюстонского дела, записанная в блокноте и подчеркнутая одной линией. Ведущая из Техаса во Флориду, от нефти к героину, из порта Хьюстона в порт Майами.

Я закрыл портфель, а стюардесса убрала поднос. За окном показалось побережье Каролин, плоское, зеленое, с белой полосой прибоя. Самолет летел на юг, в тепло.

Облака расступились, солнце ударило в иллюминатор и я прищурился. Ноябрь в Вашингтоне это тридцать шесть градусов холода и голые деревья. Декабрь в Майами это семьдесят восемь по Фаренгейту и пальмы.

Вскоре мы приземлились.

Аэропорт Майами соткан из стекла и бетона.

Терминал шестидесятых годов постройки, длинный, плоский, с контрольной башней, торчащей над крышей, как маяк. Первое, что резко поразило меня при выходе из самолета, это воздух.

Тут далеко не хьюстонская духота с привкусом нефти и серы и не вашингтонский декабрьский холод. Влажный, теплый и соленый воздух с примесью авиационного керосина и цветочных ароматов, жасмин, бугенвиллея, нечто тропическое.

Семьдесят восемь градусов по Фаренгейту в начале зимы. Я снял пиджак и перекинул через руку. Ослабил галстук.

Рубашка начала прилипать к спине, пока я шел по трапу, миновал всего двадцать ступеней и провел тридцать секунд на открытом солнце.

Терминал внутри заполнила прохлада из кондиционеров. Мраморный пол, высокие пальмы в кадках, рекламные плакаты авиакомпаний.

«Нэшнл Эйрлайнз — Солнечная Флорида!» Девушка в бикини на фоне пляжа. «Пан Ам — Гавана, Нассау, Ямайка.» Карибские маршруты.

И повсюду испанская речь. Не отдельные фразы, как в Хьюстоне, где техасский акцент побеждал все остальное,