Экспозиция - Бен Гейли

— Еще одно потраченное впустую слияние, послушник?

Я посмотрел через плечо на койку, где лежал сверток. Я вспомнил пятна черной сажи на его ткани, и на этот раз они заставили меня содрогнуться. А чего я ожидал? Выжить дольше, чем она? Это был не путь слияния.

— Вы ничего не хотите сделать?

Проследив за путаницей трубок мимо извилистых колб и ламп, я посмотрел на балкон высоко надо мной. Теперь вдоль его края горели свечи. Должно быть, за закрытыми ставнями стояла ночь. Их мерцание никак не освещало лицо тутона. Он расхаживал по комнате, выдавая свое нетерпение.

Зарычав, я заставил свои ноги работать. Мои босые ноги шлепали по твердому полу. Я схватил кисти со стола. Краски ждали меня, снова наполненные и блестящие. Я заставил себя сфокусировать взгляд на холсте. Моя шея хрустнула, когда я осмотрел ее широкие края, каким-то образом ослабив давление в голове. Краска потекла, когда я принялся за работу. Огромные цветные дуги заслонили мои предыдущие усилия, стирая сверкающих генералов и капитанов скупыми мазками моей кисти. Я выбрал болотно-бурую и одним взмахом руки обезглавил половину армии. Сверху донесся какой-то шум.

— Еще одна попытка, послушник?

— Ты просил совершенства, тутон. Я намерен его предоставить.

Только шлепанье его босых ног ответило мне. Тяжесть дней, проведенных в этом зале, лежит между нами. Я чувствовал, как его раздражение проникает в мою вымазанную краской и рвотой яму. Это только подстегивало меня. Я воткнул кисть в грифельно-серый цвет и окутал свою сцену гнетущим туманом. Время снова потеряло смысл, пока я рисовал. Я не был художником. Это не было любовью к моему ремеслу. Это была еще одна битва. Труд для моего собственного улучшения, а не холст.

Моей единственной аудиторией были критические глаза надо мной. Моя единственная выставка была заключительным тестом, который я сейчас проваливал. Труженики приходили дважды менять свечи, пока я работал. Я не осознавал этого до тех пор, пока не оторвался от холста и не увидел обгоревшие куски воска рядом с новыми красными колоннами.

— Вот так, тутон. Со мной покончено.

Я увидел, как темные костяшки пальцев скользнули на свет и крепко вцепились в перила балкона. Его фигура в капюшоне наклонилась вперед, чтобы оценить мои усилия. Мои ноги дрожали не от нервозности, а от усталости. Мои глаза обшарили помещение в поисках воды. Он так долго принимал решение, что я начал судить вместе с ним. Художник всегда увидит то, чего не видит зритель. Не больше и не меньше, а как бы под другим углом.

Свет не показывал мне совершенства, но каждый бугорок чрезмерно рьяной краски, каждая предательская тень моих прошлых попыток. Теперь, глядя на свою сцену огня и тумана, мне хотелось схватить свечу и сжечь ее.

Как трус, он предложил мне вынести вердикт.

— Почему ты считаешь, что это подходящее подношение?

Я был благодарен, что отвернулся от него. Моим оскаленным зубам потребовалось некоторое время, чтобы спрятаться.

— Оно изображает доблесть, тутон. Дух товарищества.

Теперь я понимаю, что искусство войны — это не тактика и не хорошо обученная армия, а доблесть каждого солдата. Я поспешно исправился.

— Вернее, сердце каждого солдата.

— Хм.

— Даже по такому короткому ответу я понял, что снова потерпел неудачу.

— Еще раз. Покажи настоящую храбрость!

Его многоголосый рев эхом разнесся по залу. Я уставился на него, когда рабочие вылезли из люков, чтобы утащить койку и ее обгоревшие кости. Он отвернулся от меня и исчез из виду. Мне не нравилось задерживаться на великих картинах за его спиной. Даже тогда, когда я осматривал их множество, призрачно освещенное их собственными свечами, я видел, что они двигаются. Я оторвал взгляд и снова повернулся к устройству. Вместо костей сгорбленные старые гоблины вкатили тело, обесцвеченное смертью. Гниль уже завладела им. Его зловоние смешалось с вонью красок, и я задыхался, пока они готовили провода и кожистые вены. За решеткой в стене начали вращаться шестеренки. Я почувствовал, как пот выступил у меня на ладонях, и услышал хруст их зубов. Опять. Рабочие повели меня к столу. Стряхнув с себя их грязные иссохшие руки, я занял позицию на столе, просунув лицо в дыру в его голове. Я выгнула плечи, дыша коротко и резко, и прислушалась к коварному капанию бутылок. Когда шестеренки с лязгом остановились, вокруг моей головы снова сомкнулись ноги. На этот раз ремни были потуже, и когда мне показали серебряную чашу с темной вязкой жидкостью, я содрогнулся. Я знал, что задерживать дыхание бессмысленно, но все равно сделал это. Темнота, нарушаемая лишь лучами пыльного солнечного света, выдавала щели в воротах. Они освещали кусочки моего многолюдного окружения: шипастый шлем, украшенный кошачьими черепами; губы, дрожащие от нервных молитв; пластины брони, похожие на пальмовые листья. В нос ударила вонь пота. Я почувствовал комок в горле, когда перевел дыхание. Меня охватил кашель, и я выругался приглушенными голосами. Я потянулся, чтобы стряхнуть пот с глаз, и нащупал в ладонях кустик бороды. В другой руке я крепко сжимал копье.

Мимо сгрудившихся передо мной фигур я увидел фигуры, рассеивающиеся в щелях дневного света. Воздух наполнился криками. Снизу раздался грохот, и мой новый мир сильно затрясся. Солнечный свет ослепил меня. Если бы не дикий толчок сзади, я бы сжался в комок, забыв все свои тренировки. Я винил во всем усталость. Я нашел камень под сапогами, и крики войны подтолкнули меня вниз по узкой дамбе. Далеко внизу бушевала битва. Ряды растянулись по заросшей кустарником равнине, усеянной могилами водных путей.

— Смерть! — послышалось пение, исходящее от солдат вокруг меня. Я искал врага, но видел только вспышки разноцветного шелка и слышал пронзительные крики. Я смотрел, как мимо меня пробирается человек с высоко поднятым ятаганом. Она сверкнула на жарком солнце, когда он взмахнул ею. За его дугой последовал всплеск крови.

Из толпы выскочила женщина и бросилась на меня, растопырив острые ногти, как когти. Она оторвала кусок от моей щеки, прежде чем мои рефлексы отбросили ее в сторону. Прежде чем я успел пригвоздить ее, топор нашел ее позвоночник, и она с тонким криком споткнулась о край дамбы.

— Смерть! — прорычал солдат, прежде чем ринуться дальше.

Я молча последовал за ним. Пара дверей уже была