На Берлин! - Петр Алмазный

— Да, — ответил Грибник. — Сопротивлялся, конечно, и ребята перестарались слегка. Сейчас немец в медсанбате.

— Ладно. Допросите, как врачи разрешат, — ответил я. — Меня сейчас интересуют схемы расположения немецких частей под Лугой и коды связи с агентами абвера в нашем тылу.

— От Канариса?

— От него.

— Остер уже вылетел. Я распорядился, чтобы Бирюков его встретил.

— Хорошо, — сказал я. — Думаю, его начальнику просто необходимо поражение вермахта. Хотя бы для того, чтобы обвинить в этом Гитлера.

— Вы думаете, это изменит ход войны?

— Само по себе, вряд ли, — ответил я. — В любом случае, политический кризис в Рейхе нам на руку… А мы этот кризис усилим, не выбив фон Бока за пределы СССР, а уничтожив его под корень.

Под Брестом, атака батальона 48-й отдельной тяжелой танковой бригады. 7 сентября 1941 года.

Командир батальона майор Михаил Федорович Воротников стоял на броне своего «КВ-2», вглядываясь в предрассветную мглу. За его спиной, на лесной поляне, замерли тридцать тяжелых машин, которые должны были пробить оборону немцев под Брестом.

— Товарищ командир батальона, — обратился к нему комроты, капитан Савельев. — Разведка докладывает. Впереди минные поля, ДОТы, противотанковые рвы. Немцы окопались основательно.

— Знаю, — ответил Воротников. — На то они и «КВ-2», чтобы такие укрепления ломать.

Он вспомнил Халхин-Гол. Тогда он был адъютантом у Жукова. Видел, как тот командовал, принимал неожиданные для противника решения и смело вел войска в бой. Многому у него майор Воротников научился. И теперь применял на практике.

— Сигнал к атаке в пять тридцать, — сказал он. — Артподготовка займет двадцать минут. Потом пойдем мы.

— Есть, товарищ комбат.

Савельев побежал к своему танку. Воротников посмотрел на часы, потом взял микрофон бортовой радиостанции.

— Ну что, орлы, — сказал он, обращаясь к экипажам. — Жуков на нас надеется. Не подведем.

«КВ-2» пошли в атаку медленно, но неумолимо. Тяжелые, неуклюжие, они переваливались на ухабах, рвали заграждения из колючей проволоки гусеницами, сокрушали надолбы. Немецкие снаряды отскакивали от их брони, не причиняя вреда.

Воротников сидел в башне головной машины, сжимая в руке микрофон.

— Всем машинам, держать строй. Не отрываться. Цель — доты на высоте 215.7.

— Вас понял, товарищ комбат, — отозвался Савельев.

— Сделаем, — подтвердил Трошин, командир второй роты.

Первый ДОТ появился из утренней дымки. Бетонное укрытие с амбразурами, из которых били пулеметы и пушки. Наводчик закрутил маховик, наводя орудие. Помощник заряжающего подал снаряд. Заряжающий вогнал его в затвор. Командир скомандовал:

— Огонь!

Массивная машина вздрогнула. Пароховые газы заволокли кабину. Воротников приник визору панорамного прицельно-наблюдательного комплекса «ПТ-К» и увидел, как снаряд ударил в амбразуру. ДОТ заволокся дымом. Пулеметный огонь захлебнулся.

— Есть! — крикнул наводчик.

— Не останавливаться, — приказал Воротников. — Вперед.

Немцы явно не ожидали такого. «КВ-2» лезли напролом, не обращая внимания на огонь. Их броня была слишком толстой для немецких пушек. Их орудия — слишком мощными для вражеских укреплений.

Комбат видел, как горят вражеские танки, а вслед за тяжелыми советским машинами, устремляются в прорыв средние «Т-34» и пехотинцы, уничтожая стрелков противника. От кинжального огня взлетали на воздух блиндажи и бункеры.

— Товарищ командир батальона, — раздался голос Савельева в наушниках, — правая рота подавила огневые точки. Левая — заходит во фланг.

— Хорошо. Не давайте немцам закрепиться. Жмите до самого Бреста.

— Есть.

«КВ-2» вышли к северным окраинам Бреста первыми. Воротников приказал не жечь зря горючку, закрепиться на окраине и ждать подкрепления. Танкисты заняли круговую оборону, отбивая, вместе с пехотинцами, контратаки немецких гренадеров.

— Товарищ комбат, — крикнул радист. — Вас вызывает штаб фронта!

— Давай.

— На проводе командующий, — сказал в наушниках голос связиста на той стороне радиомоста.

Воротников взял трубку.

— Товарищ командующий, командир батальона тяжелых танков слушает.

— Воротников? — послышался голос Жукова. — Здравствуй, Миша.

— Здравствуйте, товарищ командующий!

— Как обстановка?

— Прорвали оборону, товарищ командующий. Вышли к Бресту. Потерь нет. Уничтожено до двадцати укреплений противника, до сорока танков и до тысячи солдат.

— Хорошо, — сказал Жуков. — Молодцы. Держитесь. Вторая волна наступления на подходе.

— Есть держаться, товарищ командуюший.

— И еще, Миша…

— Слушаю…

— Спасибо. За Халхин-Гол. И за сегодня.

— Служу Советскому Союзу, товарищ командующий, — откликнулся комбат.

Связь прервалась. Воротников выглянул из башни. Над Брестом поднимался дым. Город, который немцы взяли в первый день войны, хотя гарнизон крепости сопротивлялся гораздо дольше, скоро снова будет советским. И он, бывший адъютант Жукова, дрался у его ворот.

— Экипажи! — крикнул он в микрофон. — Приготовиться к отражению контратаки противника. Наши на подходе. Продержимся немного и город наш.

— Ура! — закричали танкисты.

И как продолжение этого древнего клича русских воинов, пушки «КВ-2» и «Т-34» залпом, осколочными смели контратаку фрицев, которые снова пошли на штурм, надеясь выкурить советские железные «коробочки» с занятых позиций.

Минск, Дом правительства, подвальное помещение. 7 сентября 1941 года.

Сироткин сидел на табурете, опустив голову. Руки были связаны за спиной. Лицо бледное, под левым глазом наливался синяк — не били, упал, когда его брали. Гимнастерка в пыли, пуговица оторвана.

Грибник сидел напротив, положив на стол пистолет. Разряженный, так что не угрозы ради, а — так, для порядка. Я стоял у стены, прислонившись плечом к бетоной стене. Курил. Никаких чувств, кроме любопытства, к этому парню не испытывал.

— Ну, сержант, — сказал начальник особого оперативного отдела. — Рассказывай.

Сироткин молчал.

— Звать тебя как? По-настоящему.

— Сироткин я, — ответил тот, не поднимая головы. — Алексей Иванович Сироткин. Родился в Саратове, в 1918-м. Отец — слесарь, мать — домохозяйка.

— Врешь, — спокойно сказал Грибник. — В Саратове мы проверили. Нет там никаких Сироткиных. Дом, где ты якобы родился, сгорел еще в двадцатом. Документы утеряны. Ты — немецкий агент. Заслан к нам еще до войны.

Сироткин опять промолчал.

— Кто вербовал? — спросил майора госбезопасности. — Люди Мюллера или Канариса?

— Я советский человек, — упрямо произнес Сироткин. — Присягу давал. Родину защищал.

— Защищал? — Грибник усмехнулся. — Зачем «Путейца» убрать пытался? Чтобы не заговорил?

— Я не знаю никакого «Путейца».

— Опять ложь. Мы с Георгием Константиновичем своими ушами слышали, как Высокий дал тебе задание убрать «Путейца». По немецки, между прочим…

— Я… — начал было бывший адъютант.

— Wie kam der Große mit dir in Kontakt? Antworte! — быстро спросил начальник особого оперативного отдела.

— Drei Dreier in der täglichen Sendung auf der Welle des Berliner Rundfunks, — машинально ответил Сироткин.

— Вот видишь, как легко, — почти ласково произнес Грибник. — И Высокого ты знаешь и парольный сигнал выхода на связь.

Мой бывший адъютант сидел, повесив голову.

— А имя Лазоровича, Игната Ивановича тебе ни о чем не говорит? — тут же спросил я.

— Нет.

Я затушил папиросу, подошел ближе.

— Сироткин, — сказал я ему. — Ты у меня адъютантом