Александра, Владычица Пепла. Македонская богиня - Владлен Борисович Багрянцев

Олимпиада тихо, сухо рассмеялась. В этом смехе не было веселья - только горечь яда и тысячелетний цинизм.

- Пентесилея, - протянула царица, подходя к дочери. Она схватила Александру за подбородок тонкими, сильными пальцами, украшенными перстнями. - Знаешь ли ты, как закончила твоя великая Пентесилея? Ахилл пробил ей горло копьем, а когда снял с нее шлем и увидел ее лицо, то овладел ее мертвым телом прямо в грязи, на глазах у всего войска. Вот конец тех, кто полагается только на сталь.

Александра дернулась, вырываясь из хватки матери, но в ее разноцветных глазах промелькнула тень сомнения.

- Сталь ломается, глупая девочка, - продолжила Олимпиада, возвращаясь к своему ложу. - Сталь тупится о кости. Мужчина всегда будет сильнее тебя в открытом бою. Их тела созданы для грубой бойни. Но боги дали нам оружие куда более страшное. Они дали нам тени, шепоты и яды. Они дали нам похоть мужчин, которую мы можем превратить в ошейник.

- Мне не нужен ошейник. Мне нужен меч, - упрямо буркнула принцесса, хотя уже без прежнего запала.

- Даже чтобы ударить мечом наверняка, нужно, чтобы враг смотрел в другую сторону, - Олимпиада извлекла из складок одежды крошечный фиал из синего египетского стекла. - Ты думаешь, власть - это кричать приказы на поле боя? Нет. Власть - это когда царь, покоривший половину мира, корчится в агонии, потому что капля вот этой жидкости попала в его вино. Власть - это знать, какие демоны грызут полководца по ночам, и кормить этих демонов. Мечом не разрубить предательство, Александра.

Девочка скрестила руки на груди, хмуря брови. Ей претил этот душный мир женских интриг, но слова матери, холодные и безжалостные, врезались в разум.

- И что в этом фиале? - недоверчиво спросила она. - Кровь горгоны?

- Сок аконита, собранный в безлунную ночь на склонах Пинда, смешанный с желчью жабы и пеплом сожженных костей младенца, - будничным тоном ответила Олимпиада, словно делилась рецептом хлеба. - Две капли вызывают остановку сердца. Лекари скажут, что человек умер от гнева богов.

Александра фыркнула.

- И как заставить врага это выпить? Сказать: "Выпей это, добрый господин, только не смотри на цвет"?

- Ты прячешь яд в сладости, - губы Олимпиады изогнулись в подобии улыбки. - В улыбке. В поцелуе. Ты заставляешь его самого просить этот кубок. Ты находишь его самую низменную страсть - жадность, гордыню, похоть - и играешь на ней, как на кифаре.

- Звучит скучно, - Александра пнула носком сандалии зазевавшуюся змею; та недовольно отползла. - Я должна улыбаться какому-то борову, пока он пьет? А если он захочет... ну, того самого?

- Ты позволяешь ему думать, что он властелин, ровно до того момента, пока его дыхание не оборвется, - отрезала мать. - Подойди сюда. Раз уж ты так любишь анатомию, когда режешь чужих сыновей, давай поговорим о том, где у мужчин находятся самые уязвимые точки. И я не о тех, которые ты бьешь деревяшкой на тренировочном дворе. Я о тех, что скрыты в их разуме.

Александра нехотя подошла к ложу, но в ее разноцветных глазах уже загорелся хищный, цепкий интерес.

- Допустим, - протянула она, усаживаясь на край шкуры леопарда. - Но если твой аконит не сработает... я все равно возьму запасной кинжал.

- Разумеется, - кивнула Олимпиада, и в этот момент они стали поразительно похожи. - Никогда не доверяй только одному виду оружия. Итак, слушай внимательно. Если мужчина тщеславен, ты не споришь с ним, ты...

- Я хвалю его дурацкие доспехи? - ехидно вставила принцесса.

- Ты хвалишь его врагов, - поправила Олимпиада, и ее голос зазвучал как тихий шелест змеиной чешуи. - Чтобы он сам полез доказывать тебе обратное. И умер там, где тебе нужно...

Глава 2. Форма и материя

Сады Миезы, где великий царь устроил школу для отпрысков македонской знати, благоухали нагретой на солнце сосной и переспелым инжиром. Воздух дрожал от зноя и оглушительного треска цикад.

Четырнадцатилетняя Александра, неслышная и гибкая, как леопард, затаилась на толстой ветви древнего дуба, нависающего над мраморной террасой. Сквозь листву она с мрачным презрением наблюдала за уроком.

Внизу, в окружении царских пажей - сыновей полководцев и аристократов, - расхаживал Аристотель. Стагирит носил безупречно белый льняной гиматий, от него пахло дорогими маслами, а его голос журчал размеренно и самодовольно, как ручей в ухоженном саду.

В центре группы юношей сидел Каран - тринадцатилетний сын Филиппа и Олимпиады, законный наследник престола. Внешне он был копией отца: крепкий, золотоволосый, с тяжелой челюстью, но в его глазах не было той голодной, звериной ярости, что сделала Филиппа великим. Каран смотрел на мир с ленивой спесью мальчика, которому корона обещана с пеленок. Александра презирала брата. Для нее он был изнеженным щенком, не знающим вкуса настоящей крови.

- ...ибо природа, о юный Каран, строга и безупречна в своей иерархии, - вещал Аристотель, назидательно подняв палец. - Душа состоит из двух частей: разумной и неразумной. Мужчина по своей сути есть форма, активное начало, наделенное логосом - разумом. Женщина же - это лишь материя, пассивный сосуд. Ее природа ущербна.

Александра на ветке бесшумно скрипнула зубами.

- Можно сказать, - продолжал философ, наслаждаясь звуком собственного голоса, - что женщина - это деформированный мужчина. Ее ум влажен, изменчив и неспособен к управлению полисом или постижению высших добродетелей. Поэтому боги и законы справедливо подчиняют ее мужчине, как раба - господину. Доверить женщине власть - значит впустить Хаос в порядок мироздания.

Из-за листвы раздался звонкий, сухой хлопок.

На безупречно белый гиматий Аристотеля шлепнулся гнилой, раздавленный плод инжира, оставив грязное липкое пятно. Философ отшатнулся, побледнев, а юноши вскочили с мест.

В следующее мгновение Александра спрыгнула с дерева. Она приземлилась мягко, спружинив на полусогнутых ногах, обутых в пыльные кожаные сандалии. На ней была короткая мужская туника, на поясе висел охотничий кинжал. Ее разноцветные глаза - льдисто-голубой и непроглядно-черный - горели недобрым, почти демоническим весельем.

- Хаос в мироздание, значит? - усмехнулась она, выпрямляясь и стряхивая кору с плеча. - А мне казалось, Хаос - это когда просвещенные афиняне перерезали друг другу глотки из-за того, что не могли поделить медные рудники, пока мой отец не пришел и не купил ваших хваленых философов за золото.

Аристотель побагровел. Его благообразное лицо исказила гримаса брезгливости.

- Что