Александра, Владычица Пепла. Македонская богиня - Владлен Борисович Багрянцев

Каран шагнул вперед, положив ладонь на эфес короткого меча.

- Убирайся, Александра. Ты смердишь конюшней и позоришь наш род. Твое место на женской половине, среди прялок!

- Попробуй, заставь меня, братец, - Александра лениво склонила голову набок, не двигаясь с места, но ее рука скользнула к поясу. - Только помни, как на прошлой луне я выбила тебе зуб деревянным мечом. Хочешь потерять второй перед своим мудрым учителем?

Каран густо покраснел, его ноздри раздулись, но он замер, не решаясь обнажить клинок. Он знал: сестра не блефует. Она была быстрее и злее.

Александра перевела издевательский взгляд на Аристотеля.

- Итак, мудрец. Ты говоришь, мужской ум сух и рационален? Тогда почему великие мужи-завоеватели бросают свои армии в мясорубку только потому, что другой такой же "рациональный" муж назвал их трусами на пиру? Где здесь логос?

- Ты путаешь страсти с природой ума, дикарка, - холодно процедил Аристотель, пытаясь сохранить достоинство. - Женщина не способна постичь абстрактную истину. Вы сотканы из эмоций. Ваше оружие - слезы и истерики.

- Наше оружие - ваша похоть и ваша гордыня, - отрезала Александра, и в этот момент в ней явно проступила леденящая тень Олимпиады. - Вы строите империи, возводите мраморные храмы и пишете скучные трактаты о добродетели. А потом выпиваете кубок отравленного вина из рук улыбающейся наложницы, потому что ваш "безупречный разум" отключается, как только вы видите обнаженное бедро.

Она сделала шаг к философу. Аристотель, невольно поддавшись ее звериному напору, отступил на полшага назад.

- Чья власть реальнее, философ? Того, кто пишет законы, сидя в теплом кресле, или той, кто держит в руках нить его жизни, пока он спит в ее объятиях? Женщина - это не ошибка природы. Это ее скрытый клинок. Мы не правим полисами, потому что нам не нужны ваши шумные площади. Мы правим теми, кто правит полисами.

- Ересь и софистика! - выплюнул Аристотель, дрожа от возмущения. - Твой ядовитый язык только подтверждает мою правоту! У тебя ум хитрой рабыни, а не правительницы!

Каран, взбешенный тем, что его наставника унижают, бросился на сестру, целясь раскрытой ладонью ей в лицо, чтобы дать пощечину.

- Замолчи, дрянь!

Движение Александры было смазанным от скорости. Она не стала уклоняться. Вместо этого она шагнула ему навстречу, перехватила его запястье левой рукой, резко вывернула, заставив Карана охнуть и согнуться, а правой рукой выхватила кинжал.

Холодное лезвие уперлось точнехонько под подбородок принца, заставив его замереть на цыпочках. В Нимфее воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжелым дыханием Карана и свистом цикад.

- Осторожнее, форма, - нежно прошептала Александра в самое ухо брата. - А то твоя жалкая материя сейчас испортит мраморный пол.

Она презрительно оттолкнула его. Каран споткнулся и едва не упал, судорожно хватая ртом воздух. Пажи в ужасе молчали.

Александра небрежно спрятала кинжал в ножны. Она обвела взглядом застывшую группу юношей и побагровевшего Аристотеля.

- Оставляю вас наедине с вашим великим мужским разумом, - бросила она, поворачиваясь спиной. - Учитесь хорошо, мальчики. Когда-нибудь вам понадобятся ваши красивые слова, чтобы умолять меня о пощаде.

Она уходила по мраморной аллее, прямая, как копье, не оборачиваясь на гневные крики брата и возмущенное бормотание философа. Она одержала победу в этом бою, и хотя ни один из них этого не признал, страх в их глазах был для нее слаще любого признания.

Глава 3. Брачные игры

Дворцовый зал Пеллы гудел, как растревоженный улей, переполненный запахами жареного мяса, неразбавленного вина и пота воинов. Филипп вернулся из похода на Иллирию, привезя с собой обозы с золотом, сотни рабов и еще один шрам, пересекающий его могучую шею. Царь был пьян от победы и тяжелого фракийского вина.

Он сжал Олимпиаду в медвежьих объятиях, запечатлев на ее бледных губах влажный, грубый поцелуй. Царица ответила безупречной, холодной улыбкой, в которой пряталась тысяча ядовитых игл, но Филипп сегодня не желал их замечать. Затем его единственный глаз остановился на детях.

Каран, вытянувшийся и раздобревший на дворцовых хлебах, шагнул вперед, неуклюже звеня золотыми браслетами. Он начал заученную приветственную речь, пересыпанную цитатами из Аристотеля. Филипп слушал сына, и с каждым мгновением радость на его изрубцованном лице угасала. Он едва заметно вздохнул, глядя на мягкие руки наследника, ни разу не державшие копья в настоящем строю. Это был не волк. Это был откормленный ягненок.

Взгляд царя скользнул к Александре. Она стояла в тени колонны, прямая, напряженная, с темными ссадинами на костяшках пальцев. В ее глазах горел тот самый огонь, которого так не хватало Карану.

- Моя дикая кошка, - громогласно расхохотался Филипп, подходя к ней и тяжело опуская руку ей на плечо. - Ты растешь. Скоро твоя красота станет острее македонского меча. И я нашел ей достойные ножны.

Зал на мгновение затих. Александра медленно подняла на отца свой разноцветный, пронзительный взгляд.

- О чем ты говоришь, отец?

- О Фессалии, - ухмыльнулся царь, возвращаясь к своему кубку. - Их конница нужна мне для похода на Азию. Я договорился с их тагосом. Ты выйдешь замуж за Филократа из Ларисы. Свадьба через два месяца.

Александра побледнела, а затем ее лицо пошло красными пятнами ярости.

- За Филократа?! За этого плешивого фессалийского борова, у которого подбородков больше, чем выигранных битв?! Он же потеет даже когда просто жрет!

- Закрой рот, девчонка! - рыкнул Филипп, мгновенно меняясь в лице. Хмель слетел с него, уступив место гневу тирана. - Он приведет мне пять тысяч всадников! Ты ляжешь под него и будешь рожать ему сыновей во славу Македонии!

- Я скорее лягу в могилу, а ему отрежу то, чем он собирается делать мне сыновей! - взорвалась Александра, отшвыривая ногой бронзовый кувшин. Тот со звоном покатился по мрамору. - Ни за что и никогда! Пусть Каран выходит за него, раз тебе так нужны лошади!

Звонкая пощечина Филиппа сбила ее с ног. Александра упала на мраморный пол, стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть. Во рту появился солоноватый привкус крови. Не глядя ни на испуганного брата, ни на застывшую с непроницаемым лицом мать, она вскочила и, как вспугнутая тень, метнулась вон из зала.

Она вернулась глубоко за полночь. Злоба жгла ее изнутри, но молодой, тренированный организм требовал своего: живот сводило от голода. Осторожно ступая в мягких сандалиях,