Пятиборец 2 - Алим Онербекович Тыналин

Комната четырнадцать оказалась в самом конце. Я постучал и толкнул дверь.

Четыре кровати с панцирными сетками, по две у каждой стены. Четыре тумбочки.

Один платяной шкаф на всех, фанерный, с перекошенной дверцей. Стол под окном, два стула.

Окно выходило на котельную, на красную кирпичную трубу с жидким дымом. Пол крашеный, у двери протерт до дерева.

Трое уже обжились. На спинках кроватей вафельные полотенца, на тумбочках кружки и зубной порошок в жестяных банках.

У крайней тумбочки на полу стояли лыжные ботинки с пристегнутыми креплениями. Над одной кроватью к стене канцелярской кнопкой пришпилена вырезка из «Советского спорта», уже пожелтевшая по краям.

На этой кровати, подложив под спину подушку, сидел парень с учебником на коленях. Я узнал его сразу. Сенькин Валера, третий с субботних соревнований. Тот самый, что и сегодня утром подтягивался в зале и схлопотал от Крюкова.

— Привет, — сказал он, оторвавшись от учебника.

— Привет.

— Ты Громов?

— Да.

Он посмотрел на меня чуть дольше, прикидывая что-то про себя.

— Видел тебя в субботу. — Он помолчал. — Хорошо плыл.

И опять уткнулся в учебник. На обложке значилось «Допуски и технические измерения». Разговор на этом кончился.

Я подошел к свободной кровати у окна, на ней лежал свернутый матрас в синюю полоску, поверх стопка белья и серое одеяло, перетянутое бечевкой.

Расстелил матрас по сетке, она просела и звякнула пружинами. Заправил простыню, подоткнул углы.

Натянул наволочку, встряхнул одеяло. Вещи разложил в тумбочку, смена белья на нижнюю полку, на верхнюю мыло в пластмассовой мыльнице, зубной порошок, тетрадь и два карандаша. Полотенце повесил на спинку кровати, как у соседей.

За окном кочегар вышел из котельной с ведром шлака, высыпал в железный короб у стены. Дым из трубы на минуту сделался гуще, потом опять опал до бледной струйки.

В шесть я спустился на ужин. Столовая помещалась на первом этаже учебного корпуса, в торце, окнами во двор.

Длинные столы в два ряда, накрытые клеенками в красно-белую клетку. По столам алюминиевые солонки, граненые стаканы стопками, нарезанный хлеб на тарелках. От раздачи тянуло паром и запахом перловки с тушеным луком, поверх него котлетный дух с пригоревшего противня.

Я взял с горки алюминиевый поднос, влажный после мытья, и стопку посуды. Встал в очередь вдоль стальной направляющей. Парни впереди передвигали подносы по поручню, переговаривались и гремели крышками мармитов.

Раздатчица в белом халате и косынке работала молча и быстро, без лишних слов. Черпаком из бачка плеснула в миску щи, поверх ложку сметаны размешивать не стала.

На второе вилкой переложила котлету, рядом навалила перловку, прижала ложкой. Компот из сухофруктов уже стоял в стаканах на краю стойки, бери сам. Я взял два хлеба с тарелки, белый и черный.

Сел с краю, за наполовину пустой стол. Котлета оказалась жесткой, с хлебом пополам, перловка склеилась, но горячая, и масла в ней хватало.

Я ел не спеша, до конца. Крюков сказал правильно, еда сейчас нужнее тренировки. Доел перловку до последней крупинки, хлебом собрал с миски жир. Компот выпил, разварившиеся груши и яблоки из стакана выловил и съел.

Вечером, перед отбоем, я достал из тумбочки тетрадь. Открыл на новой странице, разгладил ладонью разворот. Карандашом провел сверху черту.

Записывать пока нечего. Цифр нет, замеров нет и две недели не будет. Один разрыв между тем, что есть, и тем, к чему идти.

Закрыл тетрадь. Сунул под матрас, к стенке, как привык.

За окном в котельной с гулом тянула топку. Трубы парового отопления в углу комнаты прогрелись, чуть слышно потрескивали на стыках, отдавая тепло. Сенькин уже спал, лицом к стене, подтянув одеяло к плечу. Учебник лежал на тумбочке корешком вверх, заложенный карандашом.

Я разделся, лег. Сетка просела, пружины звякнули и затихли.

Зачислили меня в конце сентября, после диктанта и математики, после собеседования с директором Иваном Тимофеевичем. Группа слесарей-инструментальщиков, первый курс, тридцать два человека. С первого октября я вошел в общий распорядок.

Подъем в семь, по звонку дежурного на этаже. Зарядка во дворе, потом столовая. К восьми тридцати в учебный корпус, на теорию.

Первые часы шли теоретические предметы. Черчение в кабинете с кульманами вдоль окон, на длинных столах с наклонными досками.

Преподаватель, сухой старик в нарукавниках поверх пиджака, ставил на доске задание и ходил между рядами, проверяя, как мы держим рейсшину. Чертили карандашом на ватмане, линии тонкие и толстые, по ГОСТу.

За кривую линию или жирную обводку осевой он молча стирал работу резинкой и заставлял переделывать. Я научился затачивать грифель лопаткой на мелкой шкурке, чтобы линия выходила ровной по всей длине.

Технология металлов в соседнем кабинете. Преподаватель с указкой у плаката, на плакате диаграмма железо-углерод, кривые и фазы, подписанные от руки.

Виды сталей, маркировка, что значат буквы и цифры в обозначении. Закалка, отпуск, отжиг. Я записывал в тетрадь, как все, хотя половину знал и так из прошлой жизни, из разговоров с оружейниками и механиками по инвентарю.

Материаловедение, технические измерения. Микрометр, штангенциркуль, как снимать показания по нониусу, как читать сотые доли миллиметра.

Преподаватель пускал по рядам штангенциркуль и кольцо известного размера, каждый замерял и называл цифру вслух. Кто ошибался больше чем на пять сотых, замерял заново.

После обеда начинались мастерские. Вот тут и начиналось настоящее обучение.

Слесарная мастерская помещалась в пристройке, длинное помещение с верстаками в два ряда вдоль окон. На каждом верстаке тиски, чугунные, тяжелые, с насечкой на губках.

Рядом тиски соседа, потом следующего, через всю стену. Над верстаками щиты с инструментом, обведенным черной краской по контуру, чтобы видно, чего не хватает.

Напильники разной насечки, ножовки, зубила, кернеры, чертилки. Пол цементный, посыпанный опилками для впитывания масла. В воздухе висел запах металла, машинного масла и горелой стали от точила в углу.

Мастер производственного обучения Иван Васильевич, грузный человек лет шестидесяти, в синем халате поверх рубахи, ходил между рядами с заложенными за спину руками. Говорил мало.

Подходил, смотрел, как ты держишь напильник, поправлял локоть или разворот корпуса, шел дальше. Слишком долгие раздумья при работе он не жаловал.

— Ты тут не думай, — сказал он мне на третий день, остановившись у моего верстака. — Думать после будешь. Тут руки должны знать. Голова мешает.

Первое задание простое и оттого злое. Опилить чугунную заготовку в правильный кубик, грань к грани под угольник, по разметке.

Допуск Иван Васильевич давал десятые доли, проверял угольником и щупом на просвет к окну. Видел