Лекарь Фамильяров. Том 7 - Александр Лиманский

Он сделал паузу, давая цифрам осесть. Я молчал, не помогая ему и не мешая.

— А теперь, Михаил Алексеевич, проблема, из-за которой я сижу на этом стуле в вашей приёмной вместо собственного кабинета. — Голос его не изменился, но в нём прибавилось веса. — Я продаю здоровых зверей. Безупречно здоровых, я лично подписываю каждый племенной паспорт. А через год-другой они начинают ко мне возвращаться. Точнее, возвращаются жалобы их новых хозяев. Зверь угасает, теряет силу Ядра, чахнет. И почти всегда причина одна, владелец, когда зверь приболел, понёс его в дорогую модную клинику. В такую, где мягкие кресла, смузи в приёмной и лак для когтей. Где над уникальным грифоном с тонко настроенным Ядром склоняется выпускник, купивший диплом, с вибрационным массажёром в руках.

Я невольно усмехнулся уголком рта. Картинку эту я знал до мелочей, она работала ровно через дорогу от того места, где мы сидели.

— Вижу, вы понимаете, о ком я. — Гольдман поймал мою усмешку. — Да, в том числе и о тех, что напротив. Мои клиенты несут зверей именно к таким, потому что выбирают по вывеске и цене, а руки врача в расчёт не берут. И калечат. А страдает в итоге моя репутация, о питомнике начинают говорить, что у «Золотого питомца» звери слабые, болезненные, мрут через год. Хотя я продал их крепкими, как орех. Меня это, — он помолчал, подбирая слово, — оскорбляет. И как профессионала, и лично.

Я выслушал всё это, не разнимая скрещённых на груди рук. История была складная и, скорее всего, правдивая, но складные правдивые истории я за две жизни научился любить меньше всего, в них удобнее всего прятать крючок.

— Звучит красиво, Давид Маркович, — сказал я. — Допустим, всё так. Тогда у меня встречный вопрос, простой. Почему я? У вас, судя по всему, денег как у небольшого государства. Купите себе клинику. Хорошую, с чистого листа, под свои нужды. Наймите туда профессоров из Фам-госпиталя, посадите на оклад, поставьте лучшее оборудование. Зачем вам лекарь с окраины, у которого вместо кабинета два сдвинутых стула?

Гольдман посмотрел на меня, и в уголках его глаз собрались морщинки. В них стояла не усмешка превосходства, которой я ждал, а удовольствие человека, которому задали правильный вопрос.

— Потому что профессора, Михаил Алексеевич, работают по протоколам. Я нанимал профессоров. Троих, в разное время, — начал объяснять он. — Они прекрасные специалисты. Они открывают методичку, находят пункт, соответствующий симптому, и делают, что написано в пункте. Когда симптом в методичку не лезет, они разводят руками и пишут в карту «неблагоприятный прогноз». А вы вчера сунули голую руку в открытое Ядро умирающего мангуста и завели его пальцами, потому что в вашей голове нашёлся пункт, которого нет ни в одной методичке. Я смотрел два часа. Я понимаю, что видел.

Он подался вперёд на пару сантиметров.

— Вы не специалист по протоколам. Вы работаете руками и головой, отложив справочник в сторону. Таких единицы. Их не выпускают академии, они получаются сами, от практики и склада ума. Это первое. А второе, — он коротко обвёл взглядом приёмную, сдвинутые стулья, Саню, замершего со шваброй, — второе я увидел десять минут назад, когда вы встретили меня в штыки и потребовали назвать суть. Мои клиенты, люди тяжёлые. Капризные, надутые собственной важностью, привыкшие, что перед ними стелются. Профессор на окладе будет стелиться. А вы, нет. Вы и им скажете правду в лицо, как сказали мне. Мне нужен врач, которого не прогнёшь под капризы тех, кто платит. Золотые руки при несгибаемом хребте. Редкое сочетание.

Я собирался ответить, и ответ у меня был холодный и осторожный. Но ответить мне не дали.

Из глубины клиники, из стационара, отделённого от приёмной одной дверью, раздался скрипучий, исполненный пролетарского негодования вопль:

— Капиталисты скупают труд рабочего класса за бесценок! Доколе⁈ Нет — монополиям! Слава труду, позор эксплуататорам!

В приёмной повисла тишина того особого свойства, какое наступает, когда случается непоправимое. Ксюша, как раз переставлявшая у дальнего стеллажа лоток с пустыми пробирками, дёрнулась всем телом, и лоток выскользнул у неё из рук. Стекло грохнуло об пол с раскатистым звоном, и пробирки разлетелись по плитке во все стороны. Саня очень медленно поднял обе ладони и закрыл ими лицо, целиком, как закрываются от взрыва.

Я не шевельнулся. Внутри у меня всё опустилось, за той дверью, в полутора метрах от чужого человека, рядом с говорящей совой стоял кварцевый купол с нелегальным новорождённым драконом, и одного любопытного шага хватило бы, чтобы вся конспирация рухнула.

Гольдман медленно поднял бровь. Повернул голову в сторону стационара, прислушался, словно проверяя, не послышалось ли, и так же неторопливо вернулся взглядом ко мне. Поднял кружку, сделал глоток и опустил её на блюдце всё с той же выверенной аккуратностью.

— Я вижу, у вас тут собственный профсоюз, — произнёс он без тени улыбки на лице, но с отчётливой искрой где-то в глубине глаз. — Сильное профсоюзное движение. Ценю плюрализм мнений в коллективе. Это говорит о здоровой атмосфере.

Феликс, с меня премия. Двойная пайка мучных червей и отдельная жёрдочка с видом на улицу. Мысленно я уже оформлял наградной лист, а вслух, ровным голосом, не позволив ни одной нотке выдать пронёсшийся над клиникой ураган, сказал:

— Ближе к делу, Давид Маркович. Что конкретно вы предлагаете? — предложил я.

— Конкретику, — повторил Гольдман с одобрением, будто я снова сдал маленький экзамен. — Хорошо. Условия простые, хорошие условия всегда просты, сложности заводятся только в плохих.

Он отставил кружку и сложил руки на колене.

— Я начинаю рекомендовать ваш Пет-пункт всем своим клиентам. Эксклюзивно, только вас, больше никого. Для людей этого круга моя рекомендация перевешивает любую рекламу, за неё я отвечаю собственной репутацией. Это с моей стороны. С вашей стороны, одно требование, и оно жёсткое. Если звонит мой клиент, для него у вас всегда есть окно. В любой день, в любой час. Хоть в воскресенье, хоть посреди записи. Эти люди не умеют ждать в очереди и не станут. Принимаете день в день, без «приходите через неделю».

Я прищурился, прикидывая, как это ложится на реальность.

— Экстренный приём вне очереди ломает график. У меня запись, у меня плановые пациенты, стационар. Я не могу бросить капельницу мангусту, потому что чьему-то грифону