Не мирный атом - Роман Смирнов

Берия поставит на полях шифрограммы крошечный крестик, свой знак для документов, к которым нужно вернуться, и перейдёт к следующей бумаге.

Но крестик останется. И через двое суток, когда «Доктор» передаст шесть страниц, которые лягут на стол в Кунцево, Берия вспомнит этот крестик и будет знать, что опередил ГРУ на два дня. Он не скажет об этом никому. Ему не нужно говорить. Ему нужно знать. — e

* * *

Его привезли вечером двадцать третьего, на армейском «Опеле» с брезентовым верхом, в сопровождении двух фельджандармов. Бойнебург видел из окна, как машина остановилась у подъезда Бендлерштрассе и из заднего сиденья вышел человек в гражданском костюме, без шляпы, с руками за спиной. Наручников не было. Шарфе шёл сам, ровно, не оглядываясь, как ходят люди, которые знают здание и знают, куда их ведут.

Бойнебург узнал его не по лицу, а по походке. Он видел Шарфе дважды в коридоре канцелярии, оба раза мельком: сухощавый, подтянутый, с короткой стрижкой и манерой держать голову чуть откинутой назад, как это бывает у людей, которые привыкли к строю и не полностью отвыкли. Тогда Шарфе приходил к Хальдерсбургу, теперь Бойнебург это понимал. Тогда он не обратил внимания. Теперь вспомнил.

Шарфе провели на второй этаж. Бойнебург ждал двадцать минут: пусть посидит в коридоре, пусть посмотрит на стены, на караульного у двери, на лампу под потолком. Пусть поймёт, что торопиться некуда.

Допросный кабинет был тот же, в котором двое суток сидели одиннадцать из Айхенвальда. Стол, два стула, лампа. Бойнебург попросил принести ещё стакан воды и поставить на край стола, ближе к месту допрашиваемого. Мелочь, которая иногда работает: человек, который молчит, рано или поздно хочет пить, и протянутая рука за стаканом есть первое движение навстречу.

Циммерман сидела за стеной, в смежном кабинете, с открытым вентиляционным окошком. Стенографировала. Бойнебург сказал ей: пишите всё, включая паузы. Если молчание длится больше десяти секунд, отмечайте.

Шарфе вошёл в двадцать один тридцать. Сел. Положил руки на стол, ладонями вниз. Посмотрел на Бойнебурга.

Бойнебург посмотрел на него.

Они знали друг друга не лично, но по роду. Оба кадровые. Оба полковники, оба штабные, оба провели на службе больше двадцати лет. Шарфе был старше на три года, сорок девять, но выглядел моложе: сухое, выбритое лицо, серые глаза, прямая спина. Двое суток дороги из Гамбурга через Магдебург, с ночёвкой на пересыльном, на нём почти не отразились, только воротник рубашки был мятым и на правом манжете темнело пятно, похожее на кофейное.

— Полковник Шарфе. Я — полковник Бойнебург, руководитель расследования по делу о покушении на канцлера Бека. Допрос ведётся мной лично. У вас есть право на защитника.

— Не нужно.

Голос был ровный, без хрипа, без напряжения. Голос человека, который привык отвечать коротко и ждать следующего вопроса.

Бойнебург открыл папку, лежавшую перед ним. В папке не было ничего, пустые листы. Жест для Шарфе: я готов записывать. Сколько бы вы ни говорили, хватит бумаги.

— Расскажите мне о группе.

Шарфе молчал.

Минута. Две. Бойнебург не торопил. Сидел, положив левую руку на папку, правую в гипсе на колене. Ждал. Лампа гудела. За стеной Циммерман отмечала паузу.

На четвёртой минуте Шарфе сделал движение, не заговорил, а чуть сдвинул правую руку по столу, как будто хотел взять стакан и передумал. Посмотрел на воду. Потом на Бойнебурга.

На седьмой минуте он сказал:

— Что вы уже знаете?

— Всё, кроме одного. Я знаю кто, знаю как, знаю через кого. Не знаю зачем.

Шарфе чуть наклонил голову. Это было почти незаметное движение, но Бойнебург его прочитал: удивление. Шарфе ожидал, что его будут спрашивать про имена, явки, связи. Что будут добывать факты. А ему задали вопрос, на который нельзя ответить фамилией или адресом.

— Зачем, — повторил Шарфе. Не как вопрос. Как слово, которое он пробует на вкус.

Тишина. Потом он взял стакан, сделал два глотка, поставил обратно.

И заговорил.

— Мы собрались зимой сорок второго. Четверо сначала. Я, Эрхард, Хальдерсбург и Бруннер. Пятый, Грайфе, подключился позже, уже по конкретному делу, и он не знал всего.

Бойнебург отметил: Шарфе считает Грайфе за своего. В протоколе он останется снабженцем.

— Где собирались?

— В Айхенвальде. Усадьба Бруннера. Первая встреча была в январе, после Рождества. Бруннер пригласил на охоту. Мы знали друг друга и до этого: Эрхард служил со мной в двадцать шестом полку в тридцатых, Хальдерсбург — через Эрхарда, Бруннер — через жену Эрхарда, она была из промышленной семьи.

— На охоте и решили?

— На охоте поговорили. Решили позже. В марте. После того как Бек подписал договор с финнами и стало ясно, что северный фронт закрывается не на наших условиях.

— Что вас объединяло?

Шарфе помолчал. Не потому что искал слова, слова были готовы. Он решал, говорить ли то, что знал о себе, или то, что звучало бы достойнее.

— Обида.

Он произнёс это слово без интонации, как произносят диагноз.

— Меня обошли с дивизией. Я командовал полком в Варшаве, ждал назначения, оно было согласовано ещё при старом правительстве. После переворота Бека назначение отменили. Дивизию дали Фельгибелю, потому что Фельгибель был в списке Бека. Я в списке не был.

— Эрхард?

— Эрхард был начальником штаба корпуса на Востоке. Грамотный штабист, один из лучших на южном направлении. В январе сорок второго его без объяснений перевели на тыловую должность. Командование корпуса получил человек Гальдера. Эрхард считал, и небезосновательно, что его сдвинули за то, что он не был частью бековской группы.

— Хальдерсбург?

— Хальдерсбург проще всего. Штабной офицер, исполнительный, без амбиций, но с самолюбием. Его перевели с оперативной работы на пенсионную статистику. Для офицера его уровня это унижение. Он не простил.

— Бруннер?

Шарфе замолчал. Посмотрел на стакан воды, стоявший на краю стола. Бойнебург кивнул. Шарфе взял стакан, отпил, поставил обратно. Руки не дрожали.

— Бруннер не военный. Промышленник, стальное литьё и комплектующие. При старом правительстве его заводы имели контракты на поставку корпусов для боеприпасов. При Беке контракты перераспределили. Бруннер потерял примерно треть оборота. — Шарфе помолчал. — Для человека, который привык быть первым в своём кругу, это не финансовая проблема. Это проблема статуса.

— Идеология?

— Нет.

— Совсем?

Шарфе посмотрел на Бойнебурга прямо, без уклонения.

— Мы не были нацистами. Мы не хотели вернуть фюрера. Мы не считали, что Бек — предатель Германии. Мы считали, что он ведёт войну к проигрышу и что есть люди, которые повели бы её лучше.

— Какие люди?

— Мы не определились.

Бойнебург переспросил, потому что не поверил.

— Вы планировали