Репродуктор(ы) - Дмитрий Сергеевич Захаров

В зале засмеялись. Один голос – даже на какой-то истерично высокой ноте.

– Вы наверняка слышали о том, что́ происходит в Порту. А что там? А там местные – это они себя так сами называют – «местные» – снова устраивают террористическую атаку. Вы сейчас думаете: что это он говорит! Разве можно про это говорить?! Я вам скажу: у нас обо всём можно говорить, если ты говоришь для дела. Можно! А про террористов – нужно! Нас иногда одергивают: никакой это, мол, не терроризм! Нам, захлебываясь, кричат: смертная казнь на месте преступления – это нарушение прав! А я говорю: террористы чувствуют свою безнаказанность! Вот поэтому мы раз за разом возвращаемся к одному и тому же. Из-за полумер! И сами становимся заложниками. И не надо, не на-а-адо «посмотреть на ситуацию их глазами»! Я буду смотреть на нее только глазами наших парней, которые сдерживают всякую нечисть! И я хочу спросить у нашего первого гостя – Алексея Черемхина, нашего самого информированного специалиста по гражданской активности, – он по должности на контакте с большим количеством горожан, – что такое Порт для нашей столицы, для Союза в целом?

Черемхин кашлянул в микрофон, и тут же чуть испуганно от него отодвинулся.

– Порт, – сказал он, прислушиваясь к звуку собственного голоса, – это дорога жизни. Мы, все наши граждане, видим в нем источник самого необходимого. Это и топливо, и товары, и самое главное – пища.

– И за то, чтобы Порт нас кормил, заплачено жизнями! – взревел Мохнатов; он вскинул руки с растопыренными пальцами, как бы показывая, какое это бессчетное количество погибших. – Нашими русскими жизнями! Алексей, что будет, если Порт перестанет работать?

– Все понимают, что будет.

– Ну, вы поясните. Вдруг кто-то не доучился. Не додумал. Не соображает еще.

– Я не хочу это пояснять. Такое есть в голове у каждого, здесь и социология не требуется.

– Слышали?! – выкрикнул Мохнатов. – Алексей не хочет произнести слово «коллапс», но я его – произнесу! Порт – это не просто стратегический объект, это то, без чего наша с вами жизнь попросту невозможна. И вот когда какие-то недобитки в угоду Востоку…

Мохнатов запнулся.

Те, кто знал Владимира Георгиевича, в эту секунду должны были пооткрывать рты и броситься к экранам, даже если до этого занимались какими-нибудь посторонними делами. Что «староста по правде», как звали его в коридорах Репродуктора, может изрядно заложить за воротник, способен увлечься и выписать в морду кому-нибудь из гостей или, например, довести себя до такого градуса истерики, что несколько минут орать благим матом, – не было новостью. Но вот чтобы запнуться во время прямого эфира… Такого с товарищем Мохнатовым не случалось ни разу.

На часах было 20:11, эфирная лампа горела ярко-оранжевым «On air», и съемочная группа во все глаза смотрела на невиданное: как лицо их многолетнего шефа кривится, выплевывает из себя язык, навсегда прищуривает один глаз, а потом – вместе с остальным телом в «сталинской» тужурке – оседает на пол, да так и остается там лежать под вскрики в студии.

Никто не знал, что́ надо в этом случае делать, – и на то, чтобы включить заставку про «технический перерыв», ушло около сорока бесконечных секунд.

А потом «Выводы недели» закончились.

Герман

«Жужжалка»

«Утро» началось на двадцать минут раньше обычного. Сергей долго скреб дверь, но в какой-то момент, отчаявшись, начал возмущенно повякивать. Его чувство голода определенно отказалось перейти на зимнее время. Герман разлепил веки, послушал заунывные призывы кота и со вздохом сел на кровати. За окном еще темно. То есть – уже темно. Пора бы и привыкнуть: всё же третий месяц работы в вечернюю пошел.

Он открыл дверь и впустил полосатого гада, который тут же принялся вертеться около ног и не давать поймать тапки. Кое-как одевшись, Герман отогнал кота вглубь комнаты и отправился на кухню. Заглянул в холодильник, вытащил бутылку воды и сделал два больших глотка. Горло засаднило, но ясности в голове не образовалось.

Герман отдернул занавеску и выглянул в окно: снега пока не было, но народ обрядился в шапки и обернулся шарфами. Еще неделя – и точно придется доставать зимнюю амуницию; а на куртку где-то весной прыгнул еще прошлый кот, и хорошо так ее подрал… Герман всё хотел отдать в починку, но так и не сподобился. А куртка – довоенная еще «Columbia»; сейчас, понятное дело, такую хрен достанешь.

Герман щелкнул кнопкой маленького телевизора, посмотрел на «Втором», сколько времени, и, убрав звук, переключился на развлекательный. Пока готовил омлет с консервной как бы колбасой и наливал как бы кофе, по экрану прыгали юнцы в тельняшках. Кажется, они горланили военную песню, но без звука наверняка не скажешь.

Снова возник Сергей, и начал не только мякать, но и требовательно цеплять когтями ногу. Герман отщипнул ему тушенки и бросил в миску. Кот полученное внимательно обнюхал, но есть не стал, продолжил ходить за хозяином, ожидая, не перепадет ли что получше.

– Хрен тебе, – сказал Герман и состроил коту зубастую рожу.

Опять переключившись на «Второй», сверился с часами – и пошел собираться: до работы 45 минут, но если пешком, это не так и много.

Улица моментально заставила пожалеть, что серый с вязаными ягодками шарф остался в прихожей: по проспекту Энтузиастов сквозил мерзкий холодный хиус, забиравшийся не только под дырявое синее пальто, но и под форменный джемпер. Герман посильнее надвинул вязаную шапочку и постарался дотянуть воротник до самых ушей.

У дверей Репродуктора он долго не мог выудить из внутреннего кармана пропуск, и толстенький усатый охранник – из бывших ментов – очень такой неуклюжести веселился. Герман представил, как перегнется через турникет и съездит гаду замерзшей перчаткой. Но, как обычно, вместо этого стал успокаивать себя, что остались какие-то пара недель. Пара недель – и ничего этого не будет. Вспыхнет всё, как зеленый огонь на Трансформаторных полях, и так же истает.

В коридорах радио «Позывной» уже никого не было: дневная смена разошлась по домам, переход в печатный и телевизионный корпуса закрыли на засовы. Только из вечерней студии слышались голоса, но это как раз нормально – у них еще почти четыре часа вещания.

Герман обошел свое безлюдное королевство, открывая студию за студией, записал в журнале, что по состоянию на 18:30 «выключенное оборудование обесточено, ЦРУ функционирует во 2-м режиме». Аббревиатура козырная. Говорят, когда первый отчет с такой подписью лег на стол в Старостате, был скандал. С тех пор во всех официальных документах сокращения не допускаются,