Полярное нигде. Таверна воспоминаний - Владимир Евгеньевич Лазовик

Из прохода появился Сайлас, крупный мужчина в годах. Впрочем, морщины на его лице были не печатью возраста, а скорее картой прожитых эмоций – тонкая паутинка в уголках глаз от смеха, глубокие складки у рта от частых, но сдержанных улыбок. Но и молодым его не назвать: во взгляде сквозила усталость, свойственная людям, которые слишком много видели и слишком долго молчали. Он был могуч. Широкие плечи едва не задевали косяки, а грудь вздымалась под простым фартуком из грубого полотна, как скала. Большие, натруженные руки с короткими, ухоженными ногтями казались способными расколоть полено одним ударом. Но самой примечательной деталью были усы. Пышные, густые, с седыми прожилками, они скрывали верхнюю губу и придавали образу Сайласа какую-то старомодную надежность.

Он остановился у стойки, оперся на нее огромными ладонями, и дерево под ними, казалось, согласно прогнулось. Его голос был под стать фигуре – рокочущий, как далекий камнепад, но без малейшей угрозы.

– Кто почтил мое «Нигде»? – вопрос был задан негромко, но заполнил собой все пространство. Элиф поднял свои бездонные глаза. Его слова прозвучали тонко и чисто, как звон маленького серебряного колокольчика на ветру.

– Малька. Зовите меня Малька.

Сайлас медленно кивнул, повел губами, словно пробуя имя на вкус. В его глазах не было ни удивления, ни любопытства, лишь принятие.

– Хорошо, Малька. Я Сайлас. Изволишь отобедать? Или согреться?

Малька чуть подался вперед, и в его голосе проскользнула почти детская, трепетная нотка.

– Можно мне… можно мне какао? С теплотой маминых рук.

Лицо Сайласа не дрогнуло, но взгляд на мгновение стал мягче. Сайлас не стал уточнять этот странный заказ. Он понял его суть, а не форму.

– Конечно, можно, – его рокот стал тише. – Как будешь платить?

Малька опустил взгляд на свои тонкие белые руки, лежащие на столе.

– Подойдет… рыбалка с отцом? Таких дней было много, приятных, солнечных. Я могу отдать одно воспоминание. Оно не самое яркое, но очень теплое.

– Договорились, – произнес Сайлас так же просто, как если бы речь шла о монете-другой. Он не стал забирать плату сразу. Для этого было свое время и свой ритуал. Он лишь еще раз кивнул, развернулся неожиданно легко для своей медвежьей фигуры и, не сказав больше ни слова, скрылся в том же темном проеме, из которого появился.

Малька остался один. Тишина вернулась, но стала другой – наполненной ожиданием. Он снова потер ладони, но теперь это был не жест замерзшего путника. Это было предвкушение. Предвкушение не просто горячего напитка, а чего-то большего – обещанного тепла, извлеченного из глубин чужой или, может быть, уже и его собственной памяти. В воздухе, помимо запахов дерева и трав, появился едва уловимый оттенок – сладкий, призрачный аромат шоколада.

Путь Сайласа на кухню был коротким, но это было путешествие в иной мир. Если зал был царством теплого дерева и приглушенного света, то кухня была полна камня, металла и пара. Здесь запахи становились резче, насыщеннее: горячий чугун, ржаной хлеб и специи, что хранились в десятках маленьких ящичков, встроенных в стену.

Сайлас не зажег ламп. Ему хватало света, пробивающегося из зала, и неяркого, пульсирующего ореола вокруг остывающей плиты. Его движения были выверенными и экономными, как у хирурга или часовщика.

Сначала он подошел к полке, где в ряд стояли холщовые мешочки, туго перевязанные бечевкой. Он не читал надписи. Его большая, грубоватая на вид рука прошлась вдоль ряда, не касаясь, словно ощупывая ауру каждого мешочка. Замерла. Пальцы уверенно взяли один из них, и Сайлас развязал узел. Внутри оказались темные, почти черные, сморщенные какао-бобы. Он высыпал горсть на ладонь. Они были сухими и легкими, пахли чем-то землистым и горько-шоколадным, далеким обещанием вкуса.

Затем он повернулся к массивному каменному столу в центре кухни. Там стояла ступка, выточенная из пористого серого камня, испещренного тонкими, едва заметными рунами, которые, казалось, засветились слабым, фосфорическим светом, когда Сайлас поднес к ней руку. Это была магоступка, инструмент не для дробления, а для убеждения.

Сайлас высыпал бобы внутрь и, не взяв пест, просто положил ладонь на край ступки, закрыл глаза и на мгновение замер. Кухня погрузилась в тишину, даже жар от плиты, казалось, утих. И тогда началось. Внутри каменной чаши раздался тихий, сухой шорох. Бобы пришли в движение, начали кружиться, сперва медленно, потом все быстрее и быстрее, сталкиваясь друг с другом с едва слышным щелканьем. Скорлупа сама трескалась и осыпалась тонкой шелухой. Ядра под ней распадались, превращаясь в мельчайшую, бархатистую пыль. Лишь легкое гудение, похожее на мурлыканье довольного кота, исходило от самой ступки. Руны на ее поверхности разгорелись чуть ярче, отбрасывая на руки Сайласа пляшущие узоры. Через минуту все стихло. Внутри чаши лежал не порошок, а густая, однородная, темно-коричневая паста, источавшая глубокий, концентрированный аромат настоящего шоколада.

Сайлас взял маленькую деревянную лопатку и собрал драгоценную пасту со стенок. Он переложил ее в небольшой медный ковшик с длинной ручкой. Затем подошел к ящичкам со специями. Безошибочно достал из одного щепотку чего-то, что выглядело как кристаллизованные слезы или осколки янтаря. Это был сахар, но не простой, а тот, что хранил в себе эхо сотен солнечных дней. Сайлас бросил несколько крупинок в ковшик.

Далее – процеживание. Сайлас налил в ковшик немного кипятка и начал медленно вращать его в руках. Паста лениво распускалась в воде, отдавая ей свой цвет и вкус. Он делал это до тех пор, пока не почувствовал нужную консистенцию – не по виду, а по весу, по тому, как жидкость переливалась в ковше. Затем осторожно наклонил его, и густая ароматная жидкость потекла в подставленную керамическую кружку, а мельчайшие, едва заметные частицы остались на дне ковша.

Финал был прост. Из глиняного кувшинчика, стоявшего в холодном углу, Сайлас налил в кружку тонкую струйку жирных сливок. Они легли на поверхность причудливым узором, похожим на крыло бабочки. Право размешать он оставил гостю.

Теперь настал черед последнего ингредиента, самого важного, того, что превращал ремесло в таинство. Сайлас повернулся к полкам, что тянулись вдоль стены. Его взгляд скользнул мимо банок с «Перцем гнева» и «Солью слез», мимо бутылей с густыми, темными жидкостями, хранящими горечь утрат и остроту предательств. Эти самые сильные и опасные эссенции стояли на верхних, труднодоступных полках, покрытые легким слоем пыли. Некоторые были даже запечатаны воском, словно джинны, запертые в своих сосудах.

Но то, что искал Сайлас, хранилось ближе. На уровне сердца.

Здесь стояли небольшие, прозрачные