Второй шанс для Лекаря. Том 2 - Алексей Аржанов

class="p1">Скопина было не узнать. За те недели, что мы не виделись, цепкий, сухой, глянцевитый процентщик постарел лет на десять. Небритый, в мятом сюртуке, с глазами, красными не то от бессонницы, не то от болезни. Он посторонился, впуская меня, и запер дверь обратно.

— С деньгами пришли, — тускло уронил он, и это был не вопрос. — Вижу. Вовремя вы, господин Салтыков. Да только опоздали.

— Это как понимать?

— А так, — он прошёл за конторку, но садиться не стал, опёрся на неё обеими руками, как стоят над могилой. — Продал я вашу шпагу. Вчерашним днём. Купцу одному, охотнику до старинных вещей. Задаток взял, вещь обещал нынче к вечеру свезти.

Внутри у меня начал подниматься гнев, но я его задавил. Криком тут было не взять. Тут надо было сначала понять, почему он так поступил.

— Силантий Поликарпович, — я положил на конторку свёрток с деньгами, и он глухо стукнул. — Здесь двести тридцать три рубля, до копейки. Уговор наш был до восьмого сентября. Нынче восьмое, и оно ещё не кончилось. Вы человек точный, точнее вас я в этом городе людей не встречал. Что стряслось, что вы свой же уговор вперёд срока порушили?

И тут его прорвало.

Сперва у него просто задрожал подбородок и он отвернулся к окну, к запертым ставням. А потом рассказал мне всю правду.

Как выяснилось, есть сын у него. Ефим. Единственный, поздний, от покойницы жены. Двадцать лет, при конторе счёт вёл, грамотный, тихий. Мещанское общество подало его в рекруты, в нынешний набор.

Причин на то было много. За недоимки ли, по жребию ли, по злобе ли чьей — теперь уже всё равно. Забирают. Три дня Скопин бегал по канцеляриям и по знакомцам, хотел выставить того самого охотника как замену. Это законом дозволено, да только охотники нынче, по военному времени, просят таких денег, каких и у процентщика враз не наберётся.

Он и заклады стал спускать, что поценнее, и шпагу мою в том числе, не до чести уже было. А партию отправляют через пять дней.

Что тут сказать? Могу только посочувствовать. Но шпага мне в любом случае нужна. И без неё я не уйду.

— Вы поймите, господин Салтыков, — вновь заговорил Скопин. — Я ведь знаю, кто я. Процентщик. Кровосос, все так за глаза говорят. Пусть! Я всю жизнь копейку к копейке для него складывал, для Ефимки. А теперь выходит, копейки есть, а сына не будет. Двадцать пять лет службы. Я до его возврата не доживу, да и он… Тихий он у меня, книжный. Таких там первыми…

Он не договорил. Я стоял и молчал, и внутри у меня две вещи укладывались рядом. Первая: вот отчего «пропал» Скопин, и никакой тьмы тут не было, было обычное человеческое горе. Вторая: я мог тут помочь. Не всем, но кое-что я мог.

— Силантий Поликарпович, — сказал я. — Давайте так. Сперва дело, потом моё слово. Дело такое. Уговор наш стоит, день не вышел. Деньги на конторке. Шпагу вы нынче же выкупаете у купца обратно, задаток воротите, а что сверх того встанет, я покрою. Это первое.

— А второе? — напрягся Скопин.

— А второе вот что. Вы уже давно знаете, что я лекарем тружусь. А я знаю, что грамотный рекрут в армии на вес золота, его к делу норовят приставить, а не в строй. В писаря, в цейхгауз, при лазарете служить. При лазарете, Силантий Поликарпович, и служба другая, и пуля дальше. Есть у меня знакомство по военно-медицинской части. Обещать не обещаю, врать не стану, но письмо напишу и словом похлопочу, чтобы Ефима вашего, как грамотного, определили при госпитальной части. А до отправки приведите его ко мне. Осмотрю, соберу ему суму лекарскую походную, обучу, как себя в походе беречь. На войну он всё равно отправится, но шансов ему это дело прибавит, и крепко.

Долго он стоял неподвижно. Потом вышел из-за конторки, и я уж было подумал, что он сейчас повалится. Уже приготовился ловить. Не повалился. Он только опустил голову и прошептал:

— Шпага будет у вас нынче же. До темна. Сам к купцу поеду, сей же час. Задаток ворочу, доплачу своё, и не спорьте, это мой грех, мне и покрывать. А Ефимку я вам завтра приведу. И вот что, господин Салтыков… — голос у него сел. — Я долги считать умею, вся жизнь моя такая. Этот долг я за собой записал. Он не в рублях. Такие не гасятся.

* * *

В доме Бутурлиных уже начался праздник.

По случаю дня Богородицы всё было как положено. У образов теплились лампады и горели свечи, полы натёрты, дворня в чистом. Из поварни тёк дух пирогов с капустой и с вязигой. У ворот с утра, как рассказал дворник, оделяли нищих. Дарья Гавриловна была в парадном шёлковом платье и наколке. Только двигалась она по дому тихо и глаза у неё были испуганные.

— Михайло, голубчик… — она перехватила меня в передней и зашептала, косясь на двери гостиной. — Приехал. С полудня сидит. Пётр Кузьмич уж и так к нему, и этак, и про больницу рассказывал, и про трубку твою, и про больных, что ты от смерти отвёл… А он слушает, молчит и пальцами по столу постукивает. Ты уж иди к батюшке, иди. И это… сдержан будь.

Я оправил сюртук и вошёл.

Отца увидел прежде, чем он меня, и успел хотя бы немного его разглядеть.

Он сидел у стола прямо. И что-то мне подсказывает, что он как раз их тех людей, которых в юности привязывали к доске для выправки. Сухой, широкий в кости, седой сплошь, стриженный коротко, по-старому.

Сюртук тёмный, почти мундирного покроя, и ни пылинки на нём с дороги, будто из Москвы он сюда разом переместился. Лицо такое, что по нему ничего и не прочесть. Длинное, с широкой челюстью. Пальцы правой руки мерно, негромко постукивали по столешнице.

Раз-два-три. Раз-два-три.

Пётр Кузьмич сидел напротив, красный и несчастный, и при виде меня вскочил с явным облегчением утопающего.

— А вот и он! Вот и Михайло наш! Я ж говорю, Алексей Петрович, он у нас нынче нарасхват, больные его…

— Оставь нас, Пётр Кузьмич, — сказал отец. Негромко, спокойно, но барон осёкся на полуслове. — Сделай милость. Нам с сыном есть о чём поговорить одним.

Странно он себя ведёт. Насколько