Ловелас. Том 6 - Илья Взоров

— Вовремя, — бросил он вместо приветствия, оглядев нас цепко. Поцеловал руку Мардж — Готовы?

— Готовы, — кивнул я. — Бумаги при нас. Всё чисто, всё подтверждено.

— Хорошо. — Хьюз понизил голос, придвинулся ближе. — Сейчас подойдут Хамфри и государственный казначей. Хауге сведёт нас, обозначит интерес сверху, чтобы всё прошло гладко. Вы излагаете расклад по Херсту — сухо, только цифры. А вот насчёт долей — молчок. Про доли я договорюсь сам. Потом, уже без вас.

Я кивнул, будто это само собой разумелось. Но внутри у меня всё встало на свои места с тихим щелчком. «Насчёт долей — молчок». «Без вас». Вот оно. Речь шла о зарезервированном пакете — о тех самых тихих акциях будущего «Хьюз-Ньюс», которые уйдут нужным людям в благодарность за нужное решение. Это был откат.

Что ж. Я умел читать такие расклады. И умел ждать своей доли.

* * *

Дверь кабинета открылась, и нас пригласили внутрь.

Кабинет доктора Хауге был просторным, но не помпезным — рабочее место человека, который считает деньги страны, а не пускает пыль в глаза. Тяжёлый стол, заваленный папками, кожаные кресла, на стене — карта и портрет Эйзенхауэра. У окна, под серым светом дождливого утра, нас уже ждали.

Хауге представил собравшихся. Сам Гэбриел Хауге — сухощавый, в очках, с повадками университетского профессора, каким он, в сущности, и был; смотрел внимательно, цепко, без улыбки. Рядом — Джордж Хамфри, министр финансов: грузный, лысоватый, с тяжёлым подбородком и взглядом человека, который полжизни управлял сталелитейными концернами и привык, что ему подчиняются не только цифры. Государственный казначей не пришел — он был в командировке.

Хьюз держался хозяином положения, представил меня как издателя «Ловеласа» и будущего главу «Хьюз-Ньюс», а Мардж — как нашего финансового консультанта с Уолл-стрит.

Дальше говорили мы. Я обрисовал замысел, Мардж разложила цифры — сухо, чётко, по реестру: сколько бумаг Херста уже скуплено, сколько будет скуплено, в каком состоянии корпорация на самом деле и какой рычаг это даёт. Она была безупречна — ни одной лишней эмоции, голый расчёт, как и просил Хьюз.

А чиновники молчали.

Вот что меня насторожило с первой минуты. Они слушали, кивали в нужных местах, но по их лицам понять хоть что-нибудь было решительно невозможно — гладкие, непроницаемые маски людей, которые научились не выдавать себя ни жестом, ни взглядом. Зато взгляды эти, как я заметил, куда чаще скользили не по бумагам Мардж, а по самой Мардж — по её коленям в тонком чулке, по линии бюста под изумрудной — нет, сегодня строгой деловой — блузкой. Хамфри пару раз задержал взгляд дольше приличного. Я молчал, но отметил про себя: ну хоть какая-то живая реакция, и на том спасибо.

И ещё они непрерывно курили. Да так что кабинет к середине разговора заволокло сизым дымом, и я, некурящий, чувствовал, как пропитываюсь этой горечью насквозь: волосы, костюм, кожа. К вечеру хоть выбрасывай рубашку. Меня это тихо бесило, но я держал лицо — здесь не та компания, перед которой можно морщиться.

Когда мы закончили, пошло обсуждение — вялое, осторожное, словно через силу. И чем дольше оно тянулось, тем яснее я понимал: эти люди нашей затее не рады. Никто не говорил «нет» прямо — здесь так не делают, — но за обтекаемыми формулировками читалось беспокойство. Скупить и разом обрушить Херста — это не просто отнять семейный бизнес, это удар по фондовому рынку. Падение такой величины потянет за собой котировки, спугнёт инвесторов, даст пищу деловым газетам — а у Айка первый месяц в Белом доме, экономика только-только начала набирать оборот, и публичный обвал медиаимперии, да ещё с душком рейдерского захвата, новой администрации нужен меньше всего. Им нужна стабильность, а не финансовое землетрясение, устроенное Хьюзом ради собственных амбиций.

Говард мрачнел на глазах. Я видел, как сходятся его брови, как нервно постукивает он пальцами по подлокотнику. Тот скромный пакет акций будущего «Хьюз-Ньюс», что был тихо зарезервирован для нужных людей в качестве, скажем так, знака признательности, — этот ключ, похоже, не проворачивался в замке. Чиновники либо были слишком осторожны, либо метили выше. И Хьюз это чувствовал, и я это чувствовал вместе с ним. Дело пахло вежливым отказом.

И вот в этот самый момент дверь без стука распахнулась, и в кабинет вошёл Эйзенхауэр.

Все вскочили. Я узнал его мгновенно — но одно дело газетные снимки и телевизионные трансляции, и совсем другое живой человек. Невысокий, плотный, в сером костюме, с этой знаменитой лысиной и широкой, обманчиво простодушной улыбкой во все лицо. От него исходила та особая, ненаигранная уверенность, какая бывает у людей, командовавших миллионными армиями, — спокойная сила, не нуждающаяся в том, чтобы её демонстрировать. Голубые глаза смотрели остро и весело.

Он прошёлся по кабинету, пожимая руки — крепко, по-солдатски. Дошёл до Мардж, взял её ладонь и, к её явному смущению, галантно поцеловал.

— Смотрите-ка, — сказал он, оглядывая её с добродушным удивлением. — Вот как меняется Уолл-стрит! А я-то думал, там одни старые пузатые банкиры с сигарами. А тут — такой цветок! Хамфри, и где ты прятал от меня такие кадры?

Чиновники услужливо засмеялись, Мардж зарделась. А Эйзенхауэр перевёл взгляд на меня, прищурился, что-то припоминая.

— А тебя… — он ткнул пальцем, — тебя я, кажется, видел по телевизору. Точно. С этими, как их… с полуголыми девицами. Зайками! Не отпирайся, видел.

В кабинете повисла пауза. Хьюз помрачнел окончательно — я почти физически ощутил, как у него внутри всё оборвалось: ещё бы, президент при министрах припоминает его компаньона как скандального типа, в такую минуту, когда всё висит на волоске.

Мой мозг заработал на повышенных оборотах. Тут нельзя было оправдываться или мяться — нужно было обернуть удар в свою пользу, и быстро. Лучше всего отшутиться.

— Так это рабочая униформа моих сотрудниц, господин президент, — я пожал плечами с самым невозмутимым видом. — Ничего личного, чистая служба. Вы же вон тоже на парад аксельбанты надевали. А кстати — знаете ли вы, откуда они вообще взялись на парадной форме генералов?

Эйзенхауэр приподнял бровь, заинтересованный.

— Ну-ка.

— По преданию, дело было во время Восьмидесятилетней войны, когда Нидерланды бились за независимость от Испании. Был там испанский полк герцога Альбы — и солдаты до того устали от зверств своего командования, что взяли да и перешли на сторону повстанцев. А в знак презрения