Фарфоровая невеста - Соня Золотова

Тогда я увлекалась шитьем и решила сделать наряд сама: несколько недель рисовала эскизы, подбирала ткань, распарывала неудачные швы и начинала заново. Мне казалось, что получится что-то особенное. Что люди увидят платье и поймут: вот она, Зоя. Творческий человек. Будущий художник-модельер. Девушка с фантазией.

Получилось и вправду нечто особенное. Только совсем не так, как я мечтала.

Сначала кто-то хихикнул за спиной. Потом кто-то спросил, почему я похожа на театральную декорацию. Потом начались шутки. Кто-то сравнил меня с занавеской. Кто-то — с абажуром. А потом смеялись уже почти все.

Даже сейчас, вспоминая это, я чувствовала, как начинают гореть уши.

Особенно больно было потому, что смеялись не только девчонки. Мальчишки тоже. И один из них мне тогда нравился, очень.

Помню, как я стояла возле стены актового зала и делала вид, будто ничего не происходит. Будто мне весело. Будто я тоже смеюсь вместе со всеми. А потом пришла домой и полночи проревела в подушку, пообещав себе больше никогда не выделяться.

Смешно, наверное.

Один вечер. Несколько дурацких шуток. Но после этого что-то внутри меня надломилось.

Я перестала носить яркую одежду. Перестала экспериментировать с внешностью. Перестала привлекать внимание. Научилась сливаться с фоном. Так было безопаснее, гораздо безопаснее.

В университете эта привычка никуда не делась. Наоборот, стала еще сильнее. Я выбирала самые обычные джинсы, самые обычные футболки, самые обычные куртки. Никогда не поднимала руку первой. Никогда не старалась оказаться в центре компании. Если можно было промолчать — молчала. Если можно было остаться незаметной — оставалась.

Иногда мне казалось, что я действительно становлюсь невидимой.

Странное ощущение.

С одной стороны, оно приносило облегчение. Никто не смеется. Никто не обсуждает. Никто не рассматривает тебя с ног до головы.

С другой стороны…

Невидимость работала слишком хорошо. Потому что на невидимых девушек не обращают внимания. С ними не знакомятся. Им не пишут сообщения просто так. Их не зовут гулять после пар. Их не ищут взглядом в аудитории.

Мне и вправду нравились некоторые ребята из группы. Просто хотелось сидеть рядом на лекциях, обсуждать проекты, пить кофе после занятий и болтать обо всякой ерунде. А потом, может, у нас что-то и получилось бы… Например, был Денис с третьего ряда, который постоянно рисовал смешные карикатуры на преподавателей. Или Артем, умеющий объяснить любую задачу по начертательной геометрии так, что ее понимали даже самые отчаявшиеся студенты. Или Максим, который однажды полчаса спорил с преподавателем о том, почему советский модернизм недооценен.

Мне хотелось с ними подружиться. Правда хотелось. Но каждый раз что-то останавливало. Подойти первой? А вдруг помешаю? Написать сообщение? А вдруг покажусь навязчивой? Позвать выпить кофе? А вдруг они согласятся лишь из вежливости?

В голове мгновенно возникали десятки причин ничего не делать.

И я не делала.

А потом смотрела, как они общаются между собой, собираются компаниями после занятий, смеются над какими-то своими шутками, строят планы на выходные. И чувствовала себя человеком, который стоит по другую сторону оконного стекла.

Наверное, самое обидное заключалось в том, что я вовсе не считала себя скучной. Мне нравились книги, фильмы, архитектура, путешествия, рисование, старые здания, городские легенды, необычные кафе и еще тысяча разных вещей. Мне было что рассказать. Было чем поделиться.

Только вот для этого сначала нужно было заговорить.

А я до сих пор боялась. Боялась услышать чужой смех.

Боялась снова почувствовать себя той школьницей в самодельном платье, которая стояла посреди актового зала и мечтала только об одном.

Стать невидимой.

Хотя где-то глубоко внутри прекрасно понимала: если однажды это желание исполнится по-настоящему, то никто и никогда меня не заметит.

3. В роли мишени

А вот дома… Дома все было гораздо хуже.

Со стороны, наверное, опять выглядело прекрасно. Центр города. Просторная квартира, пусть даже в не самой новой панельке. Собственная комната. Не общежитие с тараканами и очередями в душ.

Только вот люди почему-то всегда оценивают стены и квадратные метры, а не тех, кто живет внутри.

Моя мачеха, например.

Мы с ней существовали в состоянии холодной войны уже много лет. Началось это почти сразу после того, как она вышла замуж за папу. Тогда мне было двенадцать, и я честно пыталась с ней подружиться. Помогала на кухне, показывала рисунки, рассказывала про школу. Но очень быстро выяснилось, что ей во мне не нравится практически всё.

Я слишком тихая.

Слишком задумчивая.

Слишком медленная.

Слишком непрактичная.

Слишком мечтательная.

Особенно мечтательная.

— Опять в облаках витаешь? — было ее любимой фразой.

Она могла произнести ее за завтраком, когда я задумалась над будущим чертежом. За ужином, когда я краем глаза читала книгу, откусывая от бутерброда. Во время уборки. Во время разговора. Вообще в любой момент. И самое неприятное заключалось в том, что она была права.

Я действительно витала в облаках.

Могла идти по улице и рассматривать красивые балконы вместо того, чтобы смотреть под ноги. Могла забыть, зачем пришла в магазин. Могла полчаса разглядывать старый особняк и представлять, каким он был сто лет назад.

Но разве это преступление?

Для мачехи — почти да.

Особенно когда речь заходила о моей учебе.

— Архитектурный факультет, — то и дело говорила она таким тоном, словно обсуждала подпольную секту. — Тоже мне профессия. Творческая ты наша.

— Там есть вполне прикладные дисциплины… — пыталась объяснять я.

— Конечно-конечно. Еще скажи, что потом миллионы будешь зарабатывать своими картинками.

После чего обязательно следовал взгляд в сторону отца.

— Сережа, ты бы поговорил с дочерью. Пока не поздно.

Отец же в ответ обычно даже головы не поднимал.

Он работал почти постоянно, даром что из дома. Компания уже третий год жила в режиме бесконечных сокращений. Каждые несколько месяцев увольняли кого-нибудь из сотрудников, закрывали отделы, перераспределяли проекты. Папа пока держался, но, кажется, находился в постоянном напряжении.

Он ел с ноутбуком. Сидел на диване с ноутбуком. Иногда мне казалось, что он даже спит где-то рядом с ноутбуком. И очень жалел, что нельзя взять его с собой в туалет.

— Не сейчас, — отвечал он, не отрывая взгляда от экрана. — У меня созвон через двадцать минут.

Или:

— Давайте потом.

Или:

— Я очень занят.

Иногда мне хотелось сказать, что он занят уже лет пять подряд. Но я молчала. Потому что знала: он действительно устал. И потому что все равно ничего не изменится.

Зато менялся сводный брат: к сожалению, исключительно в худшую сторону.

Когда Диме исполнилось четырнадцать, он внезапно решил, что я являюсь главным источником всех его жизненных развлечений.