Товарищ военврач 3 - Олег Дмитриев

— Да не за что, Оксан. Сама же знаешь… — пожал я плечами.

— Знаю, — кивнула она. — Всем бы так свою работу делать. Тебе, Вань, в Москву надо, к Бурденке или самому товарищу Смирнову, в Главное военно-санитарное управление. — Она посмотрела на меня искоса.

— Не люблю Москву, — вырвалось у меня автоматически.

— Бывал? — тут же отреагировал Коля, не удивив.

— Не-а, парни рассказывали. Зимой холодно, летом пыльно, весной и осенью грязно, — равнодушно, как мне показалось, ответил я.

— Ну так это везде так, — кивнула Оксана.

— Не скажи, — я решил увести разговор подальше от собственной нечаянной промашки. — У нас в Минске знаешь, как здорово весной? А Смирнов, начальник ГВСУ, тебе часом не родня?

— А тебе Николай Угодник часом не родня? — ехидно отозвалась она. — Стала б я с вами там, за речкой, по кустам шарахаться, имея таких родственников!

— Это да, — почти хором согласились мы с Колей.

И замолчали все трое, глядя на то, как порыв ветра сорвал с клёна один из последних листьев. Красно-золотой звездой он полетел в сторону машин, кружась и переворачиваясь. Усатый Петров, стоявший у своей полуторки, поднял его, поднёс к лицу и глубоко вдохнул. А потом заметил наши взгляды с крыльца и помахал рукой, явно смутившись. Мы помахали в ответ, будто вместе с ним вдохнув аромат близкой осени. И наступавшей следом за ней страшной зимы. Но об этом снова никто, кроме меня, не знал.

— Иван Николаевич! — знакомый, но очень неожиданный голос долетел от ворот.

Я перевёл взгляд и увидел вчерашнего Толю Франта. Он шёл через двор — прямой, подтянутый, как царский офицер, но только в форме бойца РККА. Которая сидела на нём, впрочем, не хуже мундира какого-нибудь советника или там асессора — этих тонкостей и званий я не помнил. Трое таких же, в новеньких гимнастёрках, но со старыми физиономиями, не оставлявшими сомнений в их возможно крестьянском, но уж точно не рабочем бурном прошлом, держались чуть позади спокойно, только Стылый махнул рукой Коле.

— Добрый день, — удивлённо поздоровался я, сходя с крыльца. — Какими судьбами?

— Думал над вашими словами вчера, — ответил он, останавливаясь в двух шагах. — И не нашёл в них противоречия. Праздновать труса и давать врагу шанс на Победу, пусть даже бездействием, подло. Знаю, звучит громко и торжественно, — он поморщился, — но факт. Кликнул вот ребятишек. Многим по сердцу пришлись ваши слова. Скажи кому — не поверят: Толя Франт — в Красной Армии!

— Звучит как начало неплохого романа, — улыбнулся я. — Я бы почитал. Там наверняка несколько книг будет: «Подвиг Франта», «Франт — красный командир»…

— Выдумщик вы, Иван Николаевич, — улыбнулся он, и трое его спутников, не сдержавшись, захохотали, оскалив фиксатые пасти. — Но это даже мне самому больше нравится, чем «заключённый номер семнадцать-двадцать-три при попытке к бегству четырежды упал на штык товарища Иванова». Да и неспокойно стало в Тамбове. Ночью, говорят, облавы были…

— Что вы говорите? — я изобразил удивление. Не сильно стараясь, правда, но тут и зритель знал явно побольше моего.

— Сам поражаюсь! — подхватил он игру. — Мильтоны накрыли всю шайку расхитителей социалистической собственности, разом! А то, что главным там оказался один очень известный в городе «товарищ», удивило даже их. На рынке шепчутся — без чекистов не обошлось. Умеют же работать?..

— Какая познавательная история. Думаю, про неё тоже напишут. Может, даже в прессе, — задумчиво кивнул я.

— Лет через сто, — криво улыбнулся Франт. — Но не буду вас отвлекать, доктор. И спасибо. Как-то легче на душе, когда знаешь, что… что новое поколение может думать разумно и ответственно. Это воодушевляет.

Он протянул руку. Я пожал её, чувствуя, как его пальцы, сухие и сильные, сжимают мою ладонь. Крепче, чем вчера.

Мы расстались. Отделение уркаганов, а ныне бойцов Рабоче-Крестьянской Красной Армии, двинулось к военкомату. А я стоял и смотрел им вслед, думая о том, как причудливо складывается жизнь. Вот тебе и кураж воровской, озорство блатное… Война на самом деле учит быстро. Даже тех, кто уверен в том, что знает всё куда лучше прочих.

После обеда, когда я сидел в ординаторской с Ильиной, Граниным, тоже военврачом третьего ранга, и другими, обсуждая схему предстоящей операции, дверь распахнулась, и в комнату ввалился Коля.

— Муртазина и Бойко взяли! Вывели с конвоем! От Митряшова тебе бумага, на, держи!

Он протянул запечатанный пакет. Я обвёл коллег глазами. Факт отправки товарищем майором госбезопасности персонального письма молодому доктору явно их, мягко говоря, озадачил.

— Да хорош в гляделки играть! — прервал мои мысли Чарный. — Там «Эмка» их у крыльца, водитель сказал: без ответа уезжать приказа не было.

Я вскрыл пакет. Внутри был один-единственный листок с коротким текстом:

«Иван Николаевич, благодарю за помощь. Пришла информация по вашему запросу, готов поделиться. Митряшов».

— По коням, Коль! — подорвался я. — Товарищи, вернусь — дорисую, расскажу подробнее. Время дорого, простите!

Никто из коллег-врачей вопросов не задавал, все нестройно прогалдели, что всё понимают и дождутся.

Кабинет Митряшова был именно таким, каким я его себе представлял по старым фильмам и книгам. Деревянные панели на стенах, массивная мебель, шкафы с бесконечными рядами папок вдоль стен, а над столом — портреты вождей. Сам Семён Трофимович выглядел усталым, довольным и напряжённым одновременно.

— Всех взяли, Ваня, у нас — всех! Севостьянов стреляться хотел, не успел. В Куйбышеве и Чкаловске тоже сработали чисто. В Челябинске до пальбы дошло, но тоже многих арестовали. Давно такого не было, серьёзная работа. Спасибо ещё раз!

Он вышел из-за стола, пожал мне руку и вдруг, совершенно неожиданно, обнял. Кажется, даже вполне искренне.

— По запросу твоему, — продолжал он, отпуская меня и возвращаясь за стол, — коллеги из Улан-Удэ отработали. Наши твою девочку, по той самой кукле её и опознали. Малышка молчала сперва, напугалась очень. А когда ей про маму Зину и доктора Николина сказали — заплакала, обниматься кинулась. Писать, говорит, уже почти научилась, дайте мне адрес их, только печатными буквами, потому что я читать пока не умею хорошо.

Он смотрел на меня внимательно, не мигая. А я смотрел на портрет товарища Сталина над его головой — с таким лицом, с каким глядели на него в кинохрониках ребятишки, благодарные за счастливое детство. Опасаясь, что, даже так, задрав голову к потолку, слёз не удержу.

— По фототелеграфу вот прислали, — Митряшов протянул мне лист бумаги. — Она, нет?

— Могу… забрать? — еле выговорил я, глядя на глянцевое изображение. С которого на меня смотрела худая, напуганная, но совершенно точно