Дипломная работа. Книга 2 - Василий Кораблев

стало совсем невыносимо от пекла, вышли на свежий воздух и договаривали уже возле конюшни. Истома отметил, что у приказного терема действительно было пусто. Не соврал Прошка. Подьячие вместе с дворней сбежали на реку, вопреки правилам, и даже коней увели освежиться. Только вдалеке, у ворот, в самом теньке дремала ленивая стража — пара стрельцов с бердышами. «Заходите, люди добрые, берите, что хотите». А ну как набат? Как же он не заметил? Нужно непременно наябедничать дядюшке. Жара всё, жара.

Истома не успевал вытирать ладонью взопревший лоб. Солнце палит немилосердно — аж голова разболелась. И с безродными этими непонятно, как дальше быть. Появились они в Верхотурье две седмицы назад, опозорили самого верхотурского воеводу, а за то — дыба положена и плетей без счёта, а там — сколько вытерпят. Так эти хорьки филистимлянские целую неделю под плетью хаживали — и не сдохли. И тогда было велено лично воеводой проверить их на гнилую кровь. Безродных закинули к Роже, тот посмотрел и заявил, дескать, они обычные людишки. А опосля священноиноков приглашали. Тоже сказали: чисты они. Ну не могут же церковь и Рожа заодно быть? Самое паскудное: они совершенно не ругали царя-батюшку и нигде его в своих речах не упоминали, словно бы и не знали, что существует великий государь царь и великий князь Алексей Михайлович всея Русии самодержец. Необычайно странные людишки. Откуда явились — не знают. Ведут себя как блаженные. Где находятся и кто нынче власть — им неведомо. Семь дней их допрашивали — и всё бестолку. Подьячий Голиков, скажем, который допросы вёл, спорил, что они подосланные от джунгар, так проспорил и за то на людях пил с позором чернила, да опосля за порчу имущества ему ещё от самого Никифора Егорыча прилетело.

Истома лелеял мысль всё же подловить безродных на срамных словах в сторону царской личины или хотя бы на колдовстве: ведь тогда разрешено кричать «Слово и дело», — а уж опосля их можно было смело везти в Тобольск, где стоял приказ Тайных дел, а уж там судьбу безродных враз бы решили. Но увы. Не колдуны и не ведьмаки: Рожа подтвердил, поскольку сам он — колдун навозный. И образование у них имеется: считают похлеще кабатчика и лавочника-жидовина, дающего всем желающим деньги в долг. Знают грамоту. Знают много странных и умных слов. «Инквизитором» ката обозвали, опять же. Да и ещё иначе, по-всякому. И кроме того, драться умеют лихо. Но и не казаки. Казацкому сотнику, когда их вязали, нос своротили на бок, да так ловко, что с той поры казаки на безродных в большой обиде. Каждый день к тюрьме ходят, прямо к окну, где эти колодники сидят, с проверкою. То по маленькому ходят, а то и по большому. Да ещё с катом ругаются, требуют им безродных на суд отдать. Мол, некрасиво, когда стольник с кривым носом, ибо смеются над казаками — позор, мол, это для них. А кат бы и рад сделать им одолжение, да воевода запретил, памятуя, что помимо стольника безродные умудрились избить аж пятерых казаков, и двое из тех страдальцев по сию пору лежат, встать не могут. Любопытно, что две седмицы они вели себя смирно, стойко терпели наказания, а тут Щуке Иванычу вздумалось спозаранку поучить своих подмастерьев Глузда и Ерёму, вот он и отдал им колодников на урок. По двадцать «горяченьких» прописал, а сам наблюдал в стороночке да командовал пообещав тому подмастерью, кто доведёт безродных до крика, выставить ведро браги холодненькой за старания. Вот и постарался Ерёма: посыпал кнут солью, а гнусный Валерка, которого он плетил, возьми да взбеленись. Вначале он ругал подмастерьев, называл их «кишками овечьими, в кои арабы да пастухи степные свои срамы засовывают», потом обзывал их «отхожими местами, куда черти нужду справляют», а когда Щука Иванович потребовал, чтобы наказуемые вели себя прилично, то переметнулся на него и так прошёлся по всей его родне до самого дальнего родственника, что кат схватился за сердце. Там было всё: связи порочные супротив естества, страсть к употреблению всякой отвратной пищи, нездоровые душевные расстройства — и более всего досталось матери Щуки Ивановича, которою Валерка обвинил в том, что она сожительствовала с целой татарской ордой, отчего её сын не может по ночам спать без плётки.

Истома даже записал самые обидные слова, метя предоставить их дядюшке.

— Сатрапы, живодёры, убийцы, палачи, изверги, кровопийцы, мясники, мерзавцы, сволочи, — перечислял он вслух, проверяя, записал ли правильно. — А вот это что за слово? Педерасты?

Щука Иванович кое-как объяснил, что, когда он шёл от пытошной по дороге, повстречал иноземного купца Клавдия, из итальянцев который. Ну тот, который усы крючком завивает. И тот ему, хихикая, разъяснил и про педерастов, и про инквизиторов. Тут-то у него в глазах и померкло.

— У кого? — на всякий случай уточнил Истома, поскольку обижать иноземных купцов до побоев было опасно даже палачам, если только за первыми не имелось доказанной вины и какого розыска; да и то всем известно: трогать иностранцев нельзя, ведь они в государеву казну серебром кланяются. А какое серебро с ката? Только слёзы горькие, а Щука Иваныч мог нечаянно… Но тот клятвенно заверил, что итальянца он не бил, хотя очень хотелось: тот ему, мол, глазки так и строил с намёками.

Услышав это, подьячий с облегчением выдохнул.

— Нет, к прискорбию общему, против них нужного мне слова, — с сожалением произнёс он, подводя итоги расспросов. — Вот если бы доказать, что они колдовали? Может, колдовское слово то — «инквизитор»? Но нет же. У католиков они имеются, и это вполне почётный, уважаемый труд: ведьмов искати. Перетрудился ты, батюшка, на солнцепёке, отдохнуть бы тебе.

— Какой же почётный? Срам один! — по-медвежьи заревел было Щука Иванович, но тут они оба осёклись, ибо заслышали знакомый звон колокольчиков.

— Свят-свят, сам воевода едет! — мелко закрестился подьячий, оглядываясь на ворота, а кат мигом пришёл в себя и попросил, чтобы его окатили водой. Нельзя ему, видите ли, перед хозяином в таком виде. Они побежали к колодцу. Истома старался, но поскольку к тяжёлому труду был сызмальства слаб и не привычен, пришлось Щуке самому встать на ворот и крутить его, дабы добыть водицы. Он выполнил сам всю тяжёлую работу, а за то Истома щедро окатил его водой из ведра, с сожалением отмечая, что и в колодце она тоже тёплая. До чего же страшна погода. Дождика бы,