Знамя - Арсений Громов

— Гляди, батя, боятся как, — сказал Гриша, оглядывая прячущихся чужих людей. Тот мальчишка с осколком в животе, которого Корнев перевязал в первую минуту своего провала на Богородицком поле осенью сорок первого, стал теперь крепким мужиком двадцати с лишним лет, лейтенантом, командиром взвода, с орденами и нашивками за ранения. Усики, которыми он когда-то гордился, сменила настоящая щетина. Но «батю» он не бросил — звал, как звал с самой первой их зимы. — Прячутся, будто мы их жрать пришли.

— Боятся, — сказал Корнев. — Им так сказали. И теперь, Гриша, важнее всего — показать им, что соврали. Не словом — делом. — Он смотрел на чужие, испуганные лица. — Они на нашу землю пришли рвами и виселицами. А мы на ихнюю придём — как? Вот это здесь и решается. И это, сынок, поважнее иного боя. Тем мы от них и отличаемся — что не станем такими, как они. А если станем — то и победа ни к чему, тогда некому будет в той победе жить.

Гриша слушал серьёзно — он давно перенял отцовскую манеру думать не только о бое, но и о том, ради чего бой. И, помолчав, сказал по-взрослому:

— Я своим то же твержу, батя. Не трогать мирных. Кто полезет грабить или бабу обижать — своей рукой пристрелю, так и сказал. — Он сжал челюсти. — Мне ребята говорят: они ж наших… а я говорю — мы не они. Точка. Ты ж меня так учил.

— Так, — сказал Корнев, и в груди у него потеплело отцовской гордостью. — Точно так, Гриша. Не они. Держи это — крепче автомата держи.

* * *

Медсанбат шёл за наступлением, как шёл всю войну, — и Корнев вёл его, и Нина была рядом.

Нина. За три года война превратила калининскую девчонку-санинструктора, которую Корнев подобрал с осколком в руке на Богородицком поле, во фронтового фельдшера, каких поискать, — а ещё в того человека, без которого он уже не мыслил ни этой войны, ни того, что будет после неё. После Днепра, после плена и гибели Тимоши, после всего сказанного и несказанного между ними — они уже не таились. Все знали: доктор и Нина. И уговор был — после войны, в мирной жизни, расписаться, как люди, и жить. Это «после» оба несли в себе, как Корнев нёс список имён, — бережно, не загадывая вслух, по фронтовому суеверию, но твёрдо зная, что оно есть.

— Опять чужих лечишь, — сказала Нина, не в укор, а с тихой улыбкой, глядя, как Корнев перевязывает румынского старика, подвернувшегося с разбитой на минном осколке ногой. — Я уж и не спрашиваю. Знаю — раненый он раненый, чей бы ни был.

— Выучилась, — усмехнулся Корнев. — Слово в слово за мной повторяешь.

— У хорошего человека училась, — сказала она просто, и оба замолчали, и в этом молчании было всё то, что они не говорили вслух.

Лечить на чужой земле приходилось много — и своих, и чужих. Война катилась дальше, бои шли, поток раненых не иссякал; а сверх того к Корневу несли и местных — подорвавшихся на минах, больных, истощённых, баб в родах, которым война разогнала всех врачей. И Корнев лечил всех, по своему неизменному правилу: своих — первыми, при равной тяжести; но и чужого, безоружного, истекающего — не бросал. И страх в освобождаемых сёлах отступал, сменялся изумлением: русские пришли — и не звери, а вон, доктор детей лечит, роды принимает, мин не велит трогать, показывает где немец напакостил. И это изумление было Корневу дороже иной военной победы, потому что в нём ковалась та правда о его народе, которую он, человек из будущего, особенно ценил: что пришли — людьми.

Пенициллина теперь было больше — то самое лекарство от заражения, которого Корнев ждал два года и которое в сорок третьем держал в руках как чудо, к сорок четвёртому пошло потоком, и смерть от сепсиса, прежде вернейшая, отступала на глазах. Корнев работал им щедро и учил с ним работать молодых, и тех, кого прежде хоронили на третий день от нагноения, теперь поднимал. Его наука — передовые пункты, сортировка, золотой час, переливание, пенициллин — давно стала не «методой военврача Корнева», а тем, как воевала вся военно-полевая медицина, и расходилась по фронтам спасёнными жизнями, которых не сосчитать. Он сеял три года. И всходы этого сева спасали уже без него, во всех концах огромного фронта.

* * *

Тяжелее всего на этой последней дороге Корневу давалось не тело — тело привыкло, выдерживало, как выдерживало всю войну, — а одно простое, ежедневное: оборачиваться и не находить Гордеева.

За три с половиной года он привык, что старый сибиряк где-то рядом. Привык в трудную минуту искать глазами его обветренное лицо, его белёсые, насмешливые глаза; привык, что есть с кем перемолвиться о том, чего нельзя сказать никому, кроме того единственного, кто знал правду; привык, что есть якорь, на котором держишься, когда всё рушится. И теперь, на марше, в бою, на привале, Корнев нет-нет да и оборачивался — сказать Гордееву что-нибудь, как говорил тысячу раз, — и натыкался на пустоту, и всякий раз внутри проворачивалось холодное и тупое. Гордеева не было. Гордеев остался на высоком берегу Днестра, не дойдя до границы самую малость, и тем более — до этой чужой земли, до Берлина, до знамени, которое так хотел увидеть.

Корнев шёл за двоих — и чувствовал эту двойную ношу всем существом. Он будто нёс теперь в себе и Гордеева: его упрямство, его веру, его насмешливое «ну, всезнающий, веди». И когда уставал до предела, когда хотелось сесть в грязь и не встать, — вспоминал последнюю просьбу друга, сказанную над днестровским обрывом: дойди до знамени, увидь за двоих. И вставал, и шёл. За себя — и за него.

— Ты чего застыл, батя? — спросил как-то Гриша, заметив, как Корнев на привале обернулся к пустому месту рядом и осёкся.

— Да так, — сказал Корнев. — Гордееву хотел сказать… И забыл, что нет его. Привычка. — Он помолчал. — Знаешь, Гриша, я всю войну боялся этого больше пуль — терять своих. И терял. Зимина, Спивака, Тимошу, Гордеева…