Городской голова. Том 1 - Роман Тард

Темнота.

Часть I: Чужая шкураГлава 1: Пробуждение

1 марта 1881 г., утро

Боль.

Не та привычная боль, когда перебрал накануне и утром голова раскалывается тупым ватным гулом, — а другая, острая, злая, как будто кто-то вогнал мне в затылок раскалённый гвоздь и медленно проворачивает. Я попытался застонать и услышал чужой голос — хриплый, низкий, с каким-то горловым дребезжанием, которого у меня никогда не было. Попытался открыть глаза — веки тяжёлые, будто склеенные. Открыл.

Потолок.

Потолок белый, с лепниной — не советской, не евроремонтовской, а настоящей, полукруглой, с завитушками, с какими-то цветочными гирляндами по периметру, и одна из них отколота в углу, и на месте скола видна тёмная деревянная планка. Я уставился на эту лепнину, и первая мысль была совершенно идиотская: «Это не моя квартира». Потому что у меня потолки натяжные, белые, матовые, и никакой лепнины не было даже в лучшие годы.

Попытался сесть — и тело не послушалось. Не то чтобы не послушалось совсем — но оно было тяжёлое, грузное, каким мой организм никогда не был. Я весил семьдесят четыре килограмма при метре восемьдесят, бегал по утрам — когда было время, то есть примерно никогда, — и знал своё тело, как знаешь привычную мебель в тёмной комнате. А сейчас мебель кто-то переставил. Руки толще, живот — выпирает, плечи шире, и всё это какое-то не моё, чужое, неправильное, как костюм, надетый не на того человека.

Я поднял руки и посмотрел на них.

Руки были крупные. Широкие ладони, толстые пальцы, рыжеватые волоски на тыльной стороне, ногти — коротко стриженные, с жёлтым налётом. На левой ладони — шрам, старый, белёсый, — круглый, как от ожога. Перстень — серебряный, тяжёлый, на безымянном пальце правой руки, — и на перстне какая-то монограмма, которую я не мог разобрать.

Это не мои руки.

Паника поднялась мгновенно — из живота, волной, — и я сделал то, что делает любой нормальный человек, когда обнаруживает себя в чужом теле: схватился за лицо. Борода. Густая, жёсткая, кудрявая борода, которая начиналась от скул и спускалась ниже подбородка. Усы. Щёки — мясистые, обветренные. Нос — с горбинкой, которой у меня никогда не было.

Я закричал.

Звук вышел чужой — низкий, басовитый, с надрывом. Не мой голос. Совершенно не мой голос.

Дверь распахнулась — не тихо, а с грохотом, как распахивают двери люди, которые бегут на крик, — и в комнату влетел старик. Высокий, сухой, прямой как гвоздь, в чёрном сюртуке поверх белой рубахи, с аккуратными белыми бакенбардами и выражением лица, которое я позже научусь расшифровывать как «барин опять чудит, но мы потерпим».

— Барин! Павел Андреевич! — Голос у старика был скрипучий и обеспокоенный. — Что с вами? Что случилось?

Павел Андреевич. Он обращается к кому-то. Он обращается ко мне. Меня зовут Павел Андреевич.

Меня зовут Алексей Дмитриевич Ракитин. Мне тридцать восемь лет. Я первый заместитель мэра города Нижнеярска. Вчера вечером я ехал домой с совещания, и на перекрёстке Мира и Заводской была фура, и был удар, и было стекло, и была темнота. А теперь я лежу в чужой кровати, в чужом теле, и чужой старик зовёт меня чужим именем, и это невозможно, это бред, это галлюцинация умирающего мозга — и лепнина на потолке слишком детальная для галлюцинации, и запах — свечного воска, нагретого дерева, чего-то кислого, — слишком настоящий.

— Где я? — сказал я чужим голосом, и сам вздрогнул от этого голоса.

Старик подскочил — ловко для своего возраста, — налил воды из кувшина, стоявшего на тумбочке у кровати, сунул мне стакан. Вода была тёплая, затхлая, с каким-то железным привкусом. Потом полез в карман и достал стеклянный флакончик — нюхательную соль. Поднёс к моему носу. Ударило нашатырём, резким, как пощёчина. Я мотнул головой.

— Дома вы, батюшка, дома, — говорил старик, и в его голосе была интонация человека, который произносит эту фразу не в первый раз. — Вы, видать, дурной сон увидали. Кричали-с. Ничего, ничего, бывает-с…

Дурной сон. Да. Конечно. Дурной сон. Это объяснение — и я вцепился в него, как утопающий в спасательный круг, потому что другого объяснения у меня не было, а этот старик ждал от меня чего-то нормального, чего-то человеческого, чего-то, что скажет хозяин дома, проснувшийся от кошмара.

— Сон, — сказал я. — Да. Сон. Дурной.

Первая ложь.

Старик кивнул — с тем удовлетворением, с каким кивают люди, когда мир возвращается в привычную колею, — и начал суетиться: поправил одеяло, подвинул кувшин, открыл ставень — и в комнату хлынул свет, серый, утренний, мартовский, и вместе с ним — запах: дым, навоз, мёрзлая земля, что-то речное, сырое. Я услышал звуки: скрип колёс по мостовой, далёкий лай собаки, где-то очень далеко — колокольный звон.

Колокольный звон.

Мне стало холодно.

Одевание — вот что окончательно убедило меня, что это не бред, не кома и не предсмертная галлюцинация. Потому что галлюцинация не может быть настолько унизительной.

Старик — Прохор, его зовут Прохор, я это понял из того, как он сам представился: «Прохор сейчас всё устроит, батюшка, не извольте беспокоиться-с», — принёс одежду. И эта одежда была проблемой.

Нательная рубаха — длинная, холщовая, с завязками у горла вместо пуговиц. Подштанники — тоже холщовые, мешковатые. Это я ещё кое-как освоил, хотя завязки — отдельный вид пытки для человека, привыкшего к резинке. Дальше — сорочка. Белая, крахмальная, с воротничком-стойкой, и вот тут начались запонки. Маленькие, серебряные, с какой-то эмалью, — и я не мог их застегнуть. Не то чтобы я никогда не видел запонок — видел, на свадьбе у Серёги Капустина в пятнадцатом году, и даже надевал, но тогда это были современные запонки с поворотным механизмом, а эти — на цепочке, и их нужно было продевать через петлю каким-то хитрым движением, которого я не знал.

Прохор смотрел. Молчал. Потом — тихо, без слов — взял мою руку и застегнул сам. Лицо у него при этом не дрогнуло, но я видел — он заметил. Он заметил, что хозяин не может застегнуть запонки, которые застёгивал каждое утро на протяжении бог знает скольких лет.

Записываем: Прохор — наблюдательный. Это проблема.

Жилет. Тёмно-серый, шерстяной, с атласной спинкой. Пуговицы — справа налево, но это я освоил: пуговицы есть пуговицы, даже в девятнадцатом веке. Сюртук — чёрный, длинный, тяжёлый, — пах нафталином и чужим потом. Я надел его и