Второй шанс для Лекаря. Том 3 - Алексей Аржанов

раздувать лёгкие кузнечными мехами и ритмично давить на грудь. Конечно, местное «надавливание» имело мало общего с профессиональной реанимацией по стандарту «СЛР», но юридически я был чист: не лапал благородную даму, а исполнял высочайше утверждённую медицинскую инструкцию.

Он не двинулся.

— Подойдите, — повторил я. — Вот запястье. Приложите пальцы. Смелее.

Старший Веженский подошёл к постели боком, будто опасался вернувшейся к жизни вдовы, взял её руку в свои и замер. Я видел, как поменялось его лицо, когда пальцы поймали биение. Напряжение в нём осело, и краснота сошла пятнами.

— Живая, — сказал он растерянно самому себе. — Надо же… А я ведь уже… я ведь проститься приехал, сударь. Мне отписали, что она не жилец.

— Кто отписал? — нахмурился я.

Он не ответил, да я и не ждал ответа. Догадки уже начали появляться. Пора бы разобраться и с этим вопросом. Хоть я и не полицейский, но лучшее лекарство для моей пациентки — выяснение правды.

Нужно найти того, кто пытался её убить. И вывести на чистую воду. Вот тогда она будет жить!

— А теперь, господа, у меня к вам будет разговор, — сказал я и обернулся к обоим. — Потому что сердце её нынче встало не от лихорадки. Лихорадку я ей сам назначил, знаю её как свои пять пальцев, и убивать эта лихорадка так хорошо не умеет. Её сердцу помогли остановиться. Здесь. Сегодня. И я намерен разобрать это дело сейчас, покуда все, кто был в доме, стоят в этой комнате.

— Что за вздор, — Викентий выговорил это лениво, сквозь губу. — Лекарь заврался. Сперва непонятно чем лечит. Сразу видно, что не ртутью, а чем-то своим! А после кулаками в чувство приводит. А как самого спросили, что он тут творит… Так у него злодеи в доме завелись!

— Пульс, — сказал я. — Начнём с пульса. Перед тем как встать, сердце её шло с перебоями. Через два удара на третий, с выпадением. Жар таких перебоев не даёт, хоть до сорока двух её нагрейте. Такие перебои даёт отрава сердечного ритма. Я держал её руку и слышал это пальцами так же ясно, как вы слышите меня.

— Пальцами он слышал, — хмыкнул Викентий. — В суде расскажете, про пальцы-то.

— Расскажу. Нянька. Чем поила барыню нынче? — потребовал ответа я.

Придётся выкручиваться. Тут уже ясно как день, что вариантов у меня немного. Либо я выйду отсюда победителем, либо отправлюсь под суд.

Во втором случае всем моим делам конец. Но я на такое не согласен.

— Как расписано, батюшка, вот те крест! — нянька закрестилась. — Порошок один в воду тёплую, за час до жара, как в бумажке твоей… Порошки твои, что через людей переданы, я их в буфетной держу, под ключом… под ключом же…

Она осеклась. Я уже шёл в буфетную сам, и все пошли за мной. Не пойти было нельзя.

Порошков я передавал восемь, в вощёных бумажках, каждая помечена моей рукой. На полке, под нянькиным ключом, который весь вечер торчал в дверце, лежало две.

— Одна ушла барыне, — сказал я, раскладывая бумажки на столе. — Должно остаться семь. Лежит две. Пять доз, господа, вышли из этого шкафа за нынешний вечер. Пять доз разом останавливают сердце и здоровому мужчине.

Будь я проклят… Хинин! Её отравили моим же хинином. Лекарством, которое я только-только начал испытывать. Подстроили всё так, будто это я — убийца!

— Стало быть, старуха эта и всыпала, — пожал плечами Викентий. — Перепутала со страху. Тёмный народ, что с неё взять. Правда… Раз уж это ваших рук дело, лекарь… Получается, что виноваты во всём именно вы! Вы и бабка!

Нянька ахнула и села на лавку.

— Может, и она, — согласился я. — Проверим. Наука позволяет узнать и такое.

И мне никто не мешал. А всё потому, что двое мужчин, что наблюдали за делом, преследовали разные цели. Один из них был на моей стороне, и я это знал. А второй не мог противиться, ведь тем самым он себя выдаст.

Кувшин с питьём стоял у постели нетронутый. Я велел принести уксусу с кухни и все свечи, какие есть в доме. Слил верх, взболтал придонное, нацедил в чистый стакан, подпустил уксусу. Свечи составил за стаканом, а сам встал так, чтобы глядеть сбоку. И повёл стакан перед огнями, медленно.

По воде, у самого стекла, прошёл отлив. Холодный, голубоватый, каким отливает гнилушка в лесу. Слабый, но он был, и я повернул стакан так, чтобы его увидели все.

— Глядите. Хинная соль на свету горит голубым, в кислой воде особо. Это её природа, и подделать её нельзя. Я сам придумал эту пробу, чтобы отличать мой хинин от жжёной трухи, которой торгуют мошенники. Доза, что я расписал барыне, в кувшине огня не даст, её там как соли в море. А тут горит. Стало быть, в это питьё нынче высыпали всё, что лежало в шкафу.

В буфетной стало тихо. Старший глядел на голубой отлив, как на нечистую силу, и крестился.

— И последнее, — сказал я. — Барыня, прежде чем затихнуть, сказала в бреду одно слово. Слышал его я один, потому что был рядом с ней в тот момент, пока она ещё могла говорить. И знаете, что она сказала?

Я намеренно выдержал паузу. Посмотрел на окружающих и уже прикинул для себя, кто из них выглядел особо напряжённым. Вернее… напряжены были все. Но лишь один из них вёл себя иначе.

Ничего. Мы его ещё раскусим!

— Она сказала «горько». Хинин, господа, горек, как полынь. В детской дозе горечь прячется в тёплой воде. В пяти дозах её не спрячешь ничем.

— Сказки, — Викентий стоял у притолоки, скрестив руки. — Огоньки, словечки. Бабу бестолковую стращать будете своими рассказами, лекарь. Нас обманывать нечего.

— Тогда скажу иначе, — я поглядел ему в лицо. — Нянька весь вечер была при барыне либо при дверях, гостей встречала. В буфетную за это время выходил из всех один человек. А ещё я помню, как в начале осмотра кое-кто руки мыть изволил. И это были вы, сударь, — я помолчал, наблюдая за его реакцией. — А хинная соль имеет свойство въедаться под ноготь и горчить на пальце три дня, сколько ни мой. Дать вам уксусу и свечу?

Я врал. Никакой пробы на пальцы не существует,