Калибр - Андрей Северцев

не отвечали — берегли дыхание. Над головой раз прошло, провизжало, легло где-то сзади, и земля ударила в спину тёплой волной. Никто не залёг. Все слишком устали бояться так, как боятся в первый месяц.

«Максим» снимали последним. Сошников отстрелял ленту до конца, выждал, выдернул замок, и они потащили станок вдвоём — Хабаров взялся за хобот, тело подпоручика само знало, куда сунуть руку, само поймало вес. Вес считался в нём сам собой, пока руки тащили: пуда четыре с лишком в полном сборе, с колёсным станком, водой в кожухе и щитком, — тяжело, слишком тяжело для того, что машина должна делать. Эту тяжесть таскают по грязи четверо, а сейчас одного из четверых не стало, и на ту же тяжесть их осталось трое.

На спуске к ручью колесо ушло в размытую колею по самую ступицу. Станок повело, из пароотвода кожуха плеснуло кипятком, и горячая вода ошпарила Хабарову запястье — он не отдёрнул руки, только перехватил крепче. Кожа занялась сразу, натянулась глянцевым жгущим пятном, но пальцы он не разжал: разожми один — поедет весь станок. Тащили молча, в три спины, упираясь сапогами в глину, и каждый рывок отдавался в плече тупой, тягучей болью.

Того же раненого пронесли мимо на шинели. Один из несших оступился на размокшей глине, шинель качнулась, и раненый коротко, по-собачьи взвыл и снова затих. Хабаров проводил их взглядом — и уже прикидывал, сколько таких сегодня по всей линии и хватит ли на станции мест в санитарном поезде. Холодная половина головы считала людей так же ровно, как считала вершки на ободе, и от этого ему на миг стало физически нехорошо — будто в исправный механизм попало что-то лишнее.

— Подсоби под колесо, вашбродь, — сипел Сошников. — Тут корень. Ага. Ага, пошла.

На каждой меже узкие колёса вязли, и станок приходилось почти нести. Сошников тянул не жалуясь, привычно — так тянут лошади, у которых давно перестали спрашивать, тяжело ли им. Хабаров шёл с ним в ногу и молчал. Слова прежнего подпоручика к нему пока не шли — шли только руки да числа. За руки он был спокоен: они знали и вес станка, и куда упереться на спуске. Всё прочее в нём молчало.

К опушке вышли в сумерках, в другую войну — обозную, усталую, пахнущую смолой, конским потом и пригоревшей кашей. Считали и здесь. Фельдфебель водил пальцем по головам, сбивался, начинал сызнова; губы у него шевелились без мысли, как тянулась лента у того мальчишки. У коновязи ездовой негромко, без злобы, жаловался, что цинков не подвезли и в этот раз. Кто-то делил сухари и обронил цену: за осьмушку махорки ломили теперь как за фунт по весне. Всё это Хабаров складывал не думая, в тот же холодный счёт, где уже лежали тридцать шагов, четыре пуда и сорок патронов на винтовку.

Ротный прошёл вдоль присевших людей, остановился над пулемётом.

— Цел? — спросил он Сошникова.

— Цел, вашбродь. Лента подвела.

— Лента, — повторил офицер так, будто это слово он за день слышал двадцатый раз и устал от него больше, чем от обстрела. Он скользнул взглядом по Хабарову, по его погонам, по чужому, незнакомому ему лицу подпоручика, и не нашёл что сказать, и не сказал ничего. Пошёл дальше считать живых.

Хабарову сунули в руки тёплый котелок — кто-то из своих, не глядя, по заведённому порядку, в каком на войне делятся последним. Он ел жадно, не разбирая вкуса; тело, чужое и молодое, хотело есть, спать, жить и не задавало вопросов, и за это он был ему благодарен. Вопросы задавала другая его половина. Пока руки держали котелок, она пересчитывала опушку: сколько дошло, сколько осталось у серой стороны без позы, на сколько суток ещё хватит этой роте, если завтра снова поле. Кругом грелись у огня дожившие до темноты и о завтрашнем поле не думали. Он думал. Перестать считать он не мог.

У костра вполголоса передавали слухи, один другого глуше: что Перемышль уже отдан, что немец жмёт на Львов, что отводят всю армию и будут отводить до старых границ, а то и за них. Никто не спорил и не верил до конца — просто называли города — как станции в пути, мимо которых везут неведомо куда. Хабаров слушал и складывал своё: фронт отступал ровно настолько, насколько отстали заводы — на столько снарядов, винтовок, патронов и лент, сколько не сделали в срок. Города у костра называли вслух, а эту дробь — нет; её под этим небом, кажется, не считал никто.

* * *

Сошников сел прямо на землю у колеса, между колен поставил пулемёт — как ставят между ног уснувшего ребёнка, — и стал перебирать ленту звено за звеном. Пальцы у него были толстые, в ссадинах, и двигались бережно.

Хабаров опустился рядом. В кармане шинели рука нашла складной измеритель — латунный, потёртый, с тугим шарниром; нашла сама, и это было странно: рука знала вещь, которой он сюда не клал. Он развёл губки, тронул холщовое гнездо ленты, прикинул, как сидит патрон. Лента была старая. Нити вытянулись, гнёзда «поехали», и то и дело патрон она держала чуть-чуть не так. Чуть-чуть. На волос.

— Она у меня хорошая, — сказал Сошников, заметив латунь в его руках. Сказал ревниво, как о живом. — Я её берегу. Чищу каждый день. Это лента сопрела, вашбродь. Лента старая, новых не шлют. А она хорошая.

— Хорошая, — согласился Хабаров. — Её и подвело хорошее. Её берегли, а ленту — нет.

Сошников помолчал, переваривая.

— Прошку убило, — сказал он наконец, тихо, в ленту. — Второй номер мой. Прохор. Со мной с самой Польши шёл. Ленту тянул — лучше всех тянул, ровно. — Он мелко, наскоро перекрестился, не на образ, а так, в темноту, привычкой. — А нынче не он тянул. Короб тянул. Я-то отбил перекос, да поздно.

Он не сказал «я виноват». Но это в нём стояло, согнутое, невыговоренное, и он давил это пальцами по ленте.

Сошников вытянул из-за ворота шнурок с помятой медной гильзой, потёр её большим пальцем, как трут образок, и спрятал обратно за пазуху. Откуда гильза и чья — он не сказал, а Хабаров не спросил. У каждого на этой опушке было что-нибудь зажато в кулаке против темноты: у кого крестик, у кого затёртое письмо, у кого вот такая гильза. У Хабарова не было ничего —