Чужое тело - Garickson

Я не успел даже обернуться.

Удар пришёл сбоку — тяжёлый, слепой, отбросивший меня через капот куда-то в сторону тротуара.

Короткая, оглушающая невесомость.

Потом — жёсткий, режущий удар спиной и затылком об асфальт.

Я отчётливо помнил собственные пальцы — почему-то они всё ещё сжимали край рассыпавшихся по мокрому асфальту карт, будто это могло иметь хоть какое-то значение. И странное, глупое удивление: боли не было, только оглушающая тишина в ушах и медленно наплывающая, вязкая тьма. Где-то у обочины кто-то кричал, кто-то звонил в скорую. И окончательная, сухая темнота.

Я снова разлепил веки.

Передо мной была не стена операционной и не потолок реанимации. Передо мной возвышалась кладка из грубого, необработанного серого песчаника, скреплённого потемневшим от сырости известковым раствором.

Никаких обоев.

Никаких пластиковых плинтусов и светодиодов.

Никаких признаков двадцатых годов двадцать первого века.

Я попытался повернуть голову влево.

Слишком резко.

Новый приступ боли был настолько силён, что меня мгновенно вывернуло прямо на край грубого шерстяного одеяла — жидкой, обжигающей желчью. Горло содрало сухой кислотой. Я застонал — тихо, непроизвольно, тонким, ломким детским дискантом — и сам до смерти испугался этого звука.

Не мой голос.

Я замер, боясь шевельнуться. С большим трудом, преодолевая сопротивление налитых свинцом мышц, поднял к глазам правую руку.

Тонкая. Ужасающе, болезненно тонкая.

Запястье узкое, детское, почти прозрачное в тусклом свете сальника. Под бледной, бескровной кожей отчётливо проступали тонкие синеватые жилки. На фаланге среднего пальца чернело въевшееся, подсохшее бурое пятно от дешёвых железо-галловых чернил.

Не моя рука.

Я смотрел на эту кисть очень долго. Пальцы мелко, неуправляемо дрожали. И в этот момент где-то в глубине черепной коробки, словно ледяная вода из лопнувшей трубы, начали просачиваться и смешиваться чужие, совершенно неизвестные мне прежде пласты памяти.

Яркий, до рези в глазах, запах цветущих яблонь.

Холодный, резкий северный ветер, свистящий в ушах.

Шероховатая, влажная кора старого дерева под сбитыми пальцами.

Чей-то грубый, сорванный крик снизу, из глубин внутреннего двора:

— Слезай, дурень! Опять шкуру сорвёшь!

Предательский треск сухой ветки под правой пяткой.

Короткое, тошнотворное ощущение невесомости и свободного падения.

И страшный, глухой удар затылком обо что-то абсолютно неподатливое.

Корень. Выпирающий из земли дубовый корень.

И снова — темнота.

Я судорожно втянул воздух через нос.

И в этот миг обе памяти — тридцатипятилетнего московского историка Алексея и пятнадцатилетнего барчука — с размаху ударились друг о друга.

Взрослый мужчина, сбитый машиной на мокром перекрёстке, с проломленным затылком.

И худой, болезненный мальчик, свалившийся с дерева возле замковой стены.

Они не сменяли друг друга последовательно. Они существовали внутри моей головы одновременно, накладываясь чертёжными схемами одна на другую.

Тело охватил мелкий, неуправляемый озноб.

Нет. Нет, чёрт возьми, такого просто не бывает. Это кома. Это галлюцинация перед окончательной остановкой сердца.

Я попытался сесть. Рывком подтянул мышцы живота. Тело дёрнулось вперёд — и тут же бессильно рухнуло обратно на солому. Боль резко ударила под левые рёбра, прошила плечо и впилась в затылочную кость. Перед глазами вспыхнула слепящая белизна.

Я лежал, хватая ртом воздух, пахнущий салом и горелым дубом.

Это была не агония мозга. Не медицинский бред.

Я ощущал этот мир слишком подробно, слишком физиологично, чтобы он был фантазией.

Ледяной сквозняк, гуляющий вдоль пола и выстуживающий ноги.

Колючие, въедающиеся в кожу стебли ржи сквозь простыню.

Тошнотворный запах ночного горшка в углу комнаты.

Тяжесть и сухость собственного опухшего языка.

Тело было абсолютно настоящим.

Но оно было чужим.

И оно было смертельно слабым.

Я зажмурился. Паника поднималась из глубины живота тяжело, удушливо. Хотелось вскочить, выбить ногами эту трухлявую дубовую дверь, бежать куда глаза глядят, выскочить на асфальт, увидеть фонари, машины, куртки, хоть что-то знакомое и понятное!

Но вместо этого я беспомощно лежал в сыром каменном мешке, запертый в костях и жилах подростка, который только что едва не отправился на тот свет.

Снаружи снова грохнул тяжёлый молот. Глухо. Ритмично. Где-то далеко внизу, у подножия башни.

Потом за дверью тяжело скрипнул кованый засов.

Я вздрогнул всей кожей.

В комнату, сгорбившись под низким косяком, вошёл старик с глиняной глубокой миской в руках. Он двигался медленно, сильно приволакивая левую ногу — явно старый, неправильно сросшийся перелом в колене. Его серый суконный плащ был сплошь покрыт пятнами воска и въевшейся грязи. Под плащом угадывалась рубаха из грубой коричневой шерсти, лоснившаяся от жира на локтях.

Я уставился на него расширенными зрачками — и в ту же секунду осознал две вещи.

Я никогда в жизни не видел этого старика с провалившимся ртом.

И я точно знал, как его зовут.

Эльмар.

Замковый лекарь и травник.

Имя всплыло в сознании раньше, чем я успел сформулировать мысль.

Старик неспешно поставил миску на трёхногий табурет и посмотрел на меня. Глаза у него были водянисто-серые, мутные, выцветшие от времени и абсолютно спокойные — до полного, профессионального равнодушия. Глубокие морщины не расходились от углов глаз, а будто сохли и трескались по всей поверхности тёмной кожи. Под широкими, сточенными ногтями навечно забилась тёмно-зелёная сухая грязь.

От него густо пахло сушёной полынью, скисшим вином, диким луком и старой одеждой, которую годами сушили над дымом очага.

Половины зубов во рту у него не хватало. Оставшиеся желтели редкими, сточенными пеньками.

Он подошёл вплотную и без предупреждения приложил тыльную сторону ладони к моему лбу. Мозолистая кожа была сухой, горячей и шершавой, как наждак.

— Очнулся-таки, — проскрипел он.

Голос у него был низкий, с трещиной, словно сухие брёвна трутся друг о друга.

Я молчал, сжав губы.

Эльмар и не ждал от меня ответа. Он тяжело опустился на табурет, взял миску и поднёс её к моему носу. От тёмного, бурого отвара пахнуло такой сконцентрированной, ядовитой горечью, что желудок снова сжался в судороге.

— Пей. Давай, не крути мордой.

Я разжал губы автоматически, подчиняясь тону, не терпящему возражений.

Жидкость оказалась обжигающе горячей и отвратительной. Полынь, сосновая хвоя, кислятина дешёвого вина и отчётливый, вязкий металлический привкус медного купороса. Я проглотил