Шестой разряд - Андрей Вершинин

Они шли на завод вместе — через двор, через проходную, предъявили пропуска. Охранник кивнул, не глядя. Краснов прошёл турникет и поймал себя на ощущении, которое его удивило: что-то похожее на облегчение. Будто правильное место.

В цеху было шумно и пахло металлом и маслом — запах, который он знал так же хорошо, как запах столовой, только этот он не забывал никогда. В Ингольштадте запах был похожий, но чище, там была другая вентиляция, другое масло, другой металл. Здесь — гуще, тяжелее, с примесью чего-то горелого от соседнего участка.

Он прошёл к своему станку.

1К62. Серый, основательный, с поцарапанным кожухом над патроном — кто-то давно уронил что-то тяжёлое, вмятина осталась. Краснов положил руку на суппорт. Покачал. Почувствовал люфт.

Три десятки, не меньше. Может, четыре.

Он покачал ещё раз, осторожно, проверяя в обоих направлениях. Четыре. Почти четыре.

В Ингольштадте такой станок поставили бы на техобслуживание. Не потому что нельзя работать — можно, с поправкой на люфт. Но нельзя работать точно, а работать неточно не имеет смысла, потому что из неточной работы получаются неточные детали, а неточные детали — это брак, переделка, потери. Эту логику там понимали все, от мастера до директора. Здесь — не понимали. Здесь с люфтом работали, потому что станок есть станок и грех жаловаться.

Краснов включил станок. Прогрел. Взял деталь — вкладыш, которых в этот день предстояло сделать сорок штук по плану.

Руки встали сами. Это было странно и правильно одновременно — тело помнило движения, мышцы помнили, пальцы знали, как зажать патрон, как выставить резец, как смотреть на лимб. Он работал и чувствовал, как две памяти складываются в одну: молодые руки и старое знание, и это сочетание давало что-то лучше, чем было в любой из прошлых жизней по отдельности.

Первую деталь он снял через восемь минут — чуть быстрее нормы. Промерил. Размер в допуске, шероховатость — средняя, ничего лишнего.

Вторую — через семь.

Гаврилов появился около десяти. Мастер ходил по цеху по своему маршруту: от входа вдоль правого ряда, потом поперёк, потом вдоль левого. Останавливался там, где хотел остановиться, смотрел, шёл дальше. Гаврилов был невысокий, жилистый, с глубоко посаженными глазами, которые смотрели так, как смотрят люди, привыкшие оценивать работу, а не человека. Краснов помнил его хорошо — из первой жизни помнил. Тело помнило иначе: рефлекторное напряжение, когда мастер подходил близко. Реципиент боялся. У реципиента были причины.

Гаврилов подошёл, встал чуть сбоку — так, чтобы видеть станок и руки. Краснов не оглянулся. Продолжал работать.

Мастер стоял минуту, может чуть больше. Потом пошёл дальше.

Краснов снял деталь. Промерил. Вкладыш был хороший.

В обед пошёл дождь — мелкий, мартовский, почти снег. Рабочие сидели в столовой дольше обычного, никто не торопился выходить. За столом напротив трое обсуждали что-то про гараж — кооперативный гараж, кто платит, кто не платит, кто занял чужое место. Краснов ел и слушал вполуха.

Колян сел рядом, хлопнул по плечу:

— Витёк, вечером в красный уголок. Сёмка достал портвейн, нормальный, не палёный.

Краснов кивнул. Колян этого хотел — ответа «да». Краснов дал ответ «да».

После обеда — снова станок. К трём часам у него было тридцать две детали из сорока. Он работал ровно, без рывков. Тело не уставало так, как уставало в шестьдесят пять — это была неожиданная радость, простая и физическая: руки не болели, спина не болела, глаза фокусировались хорошо. Он поймал себя на том, что не думал об этом специально — просто работал, и работа шла.

Последние восемь деталей он сделал к концу смены с запасом.

Гаврилов проходил мимо, когда Краснов складывал детали в лоток. Остановился. Посмотрел на лоток. Посмотрел на Краснова.

Ничего не сказал. Пошёл дальше.

Вечером в красном уголке было накурено. Сёмка Орлов разлил портвейн по стаканам — у него была бутылка «Агдама» и одна настоящая, молдавская, красная этикетка. Молдавскую открыли первой. Краснов взял стакан, пригубил, поставил перед собой.

Разговор шёл сам — про хоккей, про то, что в магазине опять нет сапог нужного размера, про соседний цех, где мастер Зубков совсем озверел и гоняет всех по-чёрному. Краснов слушал. Иногда кивал. Стакан у него убывал медленно — никто не замечал.

Потом Колян достал карты, сели играть в дурака. Краснов играл. Проигрывал нарочно — не из вежливости, а потому что хотел думать, а не считать карты. Думать было важнее.

Он думал о резце.

Сегодня работал со стандартным резцом из инструментальной — Т15К6, советский твёрдый сплав, нормальный сплав, с ним можно работать. Заточен был посредственно: передний угол маловат, задний чуть великоват, радиус при вершине неровный. С таким резцом деталь получится в допуске, но шероховатость будет средняя. Можно лучше.

Он знал — можно лучше. Знал, как именно. Знал геометрию, которую использовали в Ингольштадте для похожих операций — не DIN слепо, а с поправкой на материал и режим. Это не было секретом, это было просто знание, которое там было у всех, а здесь — ни у кого.

Завтра он заточит резец сам.

Колян бросил карты, потянулся за бутылкой. Кто-то рассказывал анекдот — Краснов слышал концовку, засмеялся вместе со всеми, хотя начала не слышал.

Поздно вечером, уже в темноте, он лежал на кровати и смотрел в потолок. Трещина была еле видна — уличный фонарь давал мало света через занавеску. Колян спал. Батарея шипела.

Краснов думал.

Он думал о заводе — о том, каким он видел его сегодня, и о том, каким помнил из газет и из рассказов знакомых, которые остались. Он думал о люфте в суппорте и о резце с неправильной геометрией, и о том, что эти две маленькие вещи умножить на тысячу станков и триста рабочих дней в году дают цифру, которую он мог посчитать только приблизительно, но приблизительно её и не надо было — она была очевидна. Большая цифра потерянного качества. Каждый день.

В 1991-м завод войдёт в рынок с этой цифрой за плечами. Четырнадцать лет накопленных потерь. И с ними — в рынок, где подождать не могут.

Четырнадцать лет, — подумал он.

Нет. Меньше. Меньше, если начать сейчас.

Он не думал о стране. Не думал о партии и правительстве, об Афганистане, который ещё не начался, о Горбачёве, которого ещё никто не знал. Он думал о резце. О суппорте с люфтом. О сорока вкладышах, которые он сегодня сделал, и о том, что завтра сделает