Падение Левиафана. Часть 2 - Денис Старый

Спустя считанные мгновения русские бойцы уже оказались возле самых турецких орудий. Возможно, топчи — орудийная прислуга — и решила бы в какой-то момент, что пора бы уже делать ноги и спасаться, убегая в тыл. Ибо они ну никак не могли считаться серьёзными индивидуальными бойцами, которые должны были с саблями противостоять слаженной русской штыковой атаке.

Их военные задачи вот были совершенно другие — заряжать и стрелять. Вот только им никто не позволял этого делать. И как только кто-нибудь из орудийной прислуги бросал банник и пробовал ускоряться, спасаясь бегством, тут же находился тот самый хладнокровный русский стрелок, который без промаха бил ему свинцом прямо в спину.

Ну а русские штурмовые бойцы, когда наконец ворвались прямо на артиллерийские позиции этих таких ненавидимых турецких пушкарей, которые уже немало жизней забрали у православных солдат, не щадили абсолютно никого.

Нет, цель не менялась: в расход шли и те, кто от ужаса становился на колени и со слезами молился Аллаху, и те, кто в панике поднимал руки вверх и даже на ломаном русском отчаянно произносил спасительное слово «пощади». Окровавленные штыки и тяжелые приклады делали свою страшную работу.

Кто-то, находящийся в безопасности, может сказать, что это было хладнокровное убийство. Иные философы, кто находился очень далеко от театра военных действий и никогда не ощущал всех тех первобытных эмоций и всего того гнета, который есть на реальной войне, и вовсе скажут, что это военное преступление или чудовищное преступление против самой человечности. Таких пустопорожних говорунов хватало раньше, предостаточно их есть и сейчас.

Вот только это была настоящая война — то самое страшное явление, которое если не прощает, то уж точно объясняет и закрывает глаза на многие так называемые «преступления». Ради чести, ради веры, ради выживания. Обо всех этих высоких моральных терзаниях можно спокойно говорить только лишь после того, когда воочию видишь поверженного, неопасного врага. Но никогда до сражения или, тем более, во время его. На поле боя сомневаться не стоит. Иначе малейшие сомнения очень быстро превращают хищников в слабую добычу, а полки — в братские могилы.

А в это самое время Великий визирь, находясь в безопасности, со своей возвышенной ставки уже в деталях видел, что именно происходит на передовой.

Началось тотальное обрушение фронта.

Великий визирь Ибрагим-паша неподвижно стоял у самого края своего раскидистого, расшитого золотом шелкового шатра. Не столько своего, султанского. Но повелитель уже давно уехал, наверняка и не вспоминает сейчас о своем роскошном, двухэтажном, шатре. В гареме забываешься обо всем. Ибрагим-паша тоже имел гарем, знает.

Но не только возраст, старость, гнала прочь мысли об увеселениях со своими наложницами, а и сама обстановка, катастрофа. В его унизанных тяжелыми перстнями руках мелко, предательски дрожала длинная венецианская подзорная труба. С высоты командного холма, сквозь клубящиеся, едкие волны сизого порохового дыма, картина разворачивающейся внизу катастрофы была видна с ужасающей, безжалостной ясностью.

То, что еще утром казалось неприступной твердыней, гордостью османской инженерной мысли, сейчас стремительно превращалось в кровавое месиво. Столько строили укрепления, да еще и частью на европейский лад. И теперь русские и их берут. Фронт не просто прогибался — он с треском, с хрустом ломался пополам, словно гнилая доска под сапогом великана.

Ибрагим-паша видел, как неумолимая серая волна русских мундиров перехлестнула через гребень главного вала по центру. Он видел, как жалкие остатки первой линии обороны — те самые пехотинцы, которых так старательно, но бестолково муштровали надменные французские советники — в панике бросают мушкеты и бегут, топча друг друга. Но самое страшное открылось его взору там, где должны были захлопнуться хваленые «огневые мешки».

— Проклятый Мехмет… Самонадеянный, слепец, глупец! — глухо, сквозь стиснутые зубы процедил визирь, до боли сжимая медный корпус оптики.

Вместо того чтобы стать братской могилой для гяуров, эти замаскированные артиллерийские батареи стали бойней для самих османских пушкарей. В окуляре трубы Ибрагим-паша отчетливо различал, как русские солдаты, словно взбесившиеся демоны, орудуя штыками и тяжелыми прикладами, вырезают прислугу прямо на лафетах молчащих орудий.

Задумка Мехмета, решившего замкнуть всё управление артиллерией на себе и наставившего командирами безвольных трусов, обернулась фатальным крахом. Грандиозная машина османской обороны была обезглавлена и теперь истекала кровью.

Вокруг Великого визиря повисла мертвая, звенящая тишина. Свита, состоящая из высших офицеров, пашей и советников, стояла ни жива ни мертва. Никто не смел даже громко выдохнуть, глядя на окаменевшую спину главнокомандующего. Все они тоже видели обрушение фронта. Паника, липкая и холодная, уже начала расползаться по ставке. Внизу, в узкие горловины прорванных оборонительных линий, уже втягивалась русская тяжелая кавалерия, сверкая палашами. Еще немного, и эта стальная конная река хлынет прямо в беззащитное брюхо турецкого лагеря.

Ибрагим-паша медленно опустил подзорную трубу. Его лицо, изрезанное глубокими морщинами, казалось высеченным из старого мрамора. В этот миг он понял главное: русские изменились. Это больше не были те неповоротливые, плохо организованные полки прошлых лет. Внизу, в грязи и крови, действовала идеальная, безжалостная машина смерти, где каждый солдат четко знал свое место, а командиры действовали стремительно и дерзко.

— Они думают, что это уже победа, — голос Великого визиря прозвучал сухо, но невероятно властно, заставив свиту вздрогнуть. — Они думают, что сломали хребет армии падишаха, разогнав этих трусливых шакалов из первой линии.

Он резко обернулся к своим офицерам. В его темных глазах горел холодный, фанатичный огонь загнанного в угол хищника, которому больше нечего терять.

— Позвать ко мне агу янычар! Немедленно! — рявкнул Ибрагим-паша. — Пришло время бросить на чашу весов наше главное слово. Поднять резервный корпус. Всех до единого. Никаких французских построений, никакой сложной тактики. Пусть ударят в штыки и ятаганы прямо в лоб этой прорвавшейся серой массе. Остановить их продвижение любой ценой! Трусов, бегущих с передовой, рубить на месте без пощады, будь то простой аскер или паша!

Визирь перевел тяжелый взгляд на бледного начальника связи.

— И пошлите самых быстрых гонцов к Рустам-бею. Передайте ему: время выжидания кончилось. Если его орды, сипахи, прямо сейчас, сию же минуту не ударит всей своей массой во фланг наступающей русской коннице, завтра нам всем отрубят головы в Стамбуле. Пусть бросает в бой всю кавалерию! Или он трус!

Ибрагим-паша снова отвернулся к обрыву, глядя на затянутую дымом долину. Он играл ва-банк. Если отборные янычары не смогут своей яростью заткнуть эту кровавую брешь в обороне, а конница Рустама не сомнет фланги русских, то до заката солнце империи Османов на этих землях закатится навсегда.

Воздух