Линия иной судьбы 2 - Дмитрий Соловей

При упоминании фамилии вождя над двором прокатилась волна дружных аплодисментов. Я захлопал вместе со всеми.

— Помните, — продолжал директор, — враги социализма на Западе только и ждут нашей слабости. Наша учёба — это наш удар по поджигателям войны! Будьте достойны подвига ваших отцов! А теперь — по классам. Первым уроком у десятых классов — Конституция СССР.

Толпа пришла в движение. Борька Хмель толкнул меня плечом:

— Ладно, хадыженский, пошли. Расскажешь, как там у вас на нефтепромыслах дела.

И мы двинулись к широким дверям школы.

Как объявил ранее директор, нас ждал урок Конституции СССР. Кабинет истории был типичный такой для этого времени. Над доской висели портреты Ленина и Сталина, между окнами — карта Советского Союза, а вдоль стены тянулись застеклённые шкафы с книгами и наглядными пособиями.

Преподаватель, худощавый, с аккуратно зачёсанными назад волосами и орденской планкой на пиджаке, производил впечатление человека спокойного, но требовательного. Поздоровавшись с классом, он объявил, что является нашим классным руководителем. Судя по всему, эта информация предназначалась в первую очередь мне — других новеньких в десятом «Б» не было.

Первый урок нового учебного года больше походил не на обычное занятие, а на своеобразную политинформацию. Преподаватель говорил о Сталинской Конституции как о самой передовой в мире, напоминал о правах советских граждан и тут же подчёркивал, что каждое право неотделимо от обязанностей перед социалистическим государством. Несколько раз он возвращался к международной обстановке, вспоминал войну и предупреждал, что империалистические страны во главе с Соединёнными Штатами готовят новые провокации, а потому советская молодёжь должна учиться так же добросовестно, как их отцы сражались на фронте.

Класс слушал молча. Судя по лицам, подобные речи большинство слышало не впервые. Я тоже не особенно вникал. Конституцию тридцать шестого года я знал почти наизусть, а лозунги за последние годы успели надоесть ещё в прежней школе. Вместо этого незаметно присматривался к будущим одноклассникам.

Хмель развалился за последней партой и с отсутствующим видом крутил между пальцами карандаш. Несколько человек старательно конспектировали. Остальные изображали внимательность, время от времени поглядывая на часы.

Первый урок в новой школе прошёл именно так, как и должен был пройти первого сентября тысяча девятьсот пятьдесят первого года — торжественно и правильно. Больше занятий в этот день не предполагалось, но меня ждал Воронов, и я поспешил в пионерскую комнату.

Помещение оказалось просторным, но неуютным. Вдоль стен тянулись застеклённые шкафы с горнами, барабанами и знамёнами дружин, а в углу сиротливо стояло свёрнутое школьное знамя. За столом, заваленным бумагами, сидел Николай и что-то сосредоточенно заполнял.

Я его прекрасно понимал. В Хадыженске у меня была похожая должность, и львиную долю времени приходилось тратить именно на бумажную работу.

— Проходи, Жериков, садись, — Воронов кивнул на стул и подвинул ко мне толстую ведомость. — Пока пиши заявление: «Прошу принять меня на комсомольский учёт в первичную организацию средней школы № 11…» Вот образец.

За десять лет я настолько набил руку, что писал перьевой ручкой ничуть не хуже, чем шариковой. Привыкшие к перу пальцы быстро вывели ровные строчки без единой кляксы.

— Так, теперь взносы… — Николай раскрыл мой комсомольский билет и, привычно щёлкая костяшками деревянных счётов, быстро произвёл расчёт. — Июль, август…

Я выгреб из кармана медную мелочь. Воронов достал из коробочки две крошечные комсомольские марки, привычным движением смочил их, аккуратно наклеил в билет.

В этот момент дверь скрипнула, и в комнату вошёл мой классный руководитель, преподаватель истории и Конституции СССР, Семён Петрович.

— Занимаетесь партийным строительством, товарищи? — с едва уловимой иронией поинтересовался он.

Мы с Николаем одновременно поднялись со стульев.

— Вольно, вольно, — махнул рукой Семён Петрович и внимательно посмотрел на меня поверх очков. — Жериков, значит? Валентин? Ну что ж, добро пожаловать в десятый «Б». Директор уже рассказал о тебе. Говорит, со стенгазетами работать умеешь?

— Так точно, Семён Петрович, — ответил я. — Выпускал стенгазету, писал статьи и фельетоны.

— Вот и отлично! — оживился историк. — А то у нас с этим беда. Стенгазету выпускать некому — из ребят слова не вытянешь. Значит, так, Жериков: назначаю тебя ответственным редактором школьной стенгазеты «За отличную учёбу». К концу недели жду первый номер. Бумагу завхоз выдаст, два листа ватмана. Краски и тушь возьмёшь у Николая. Задача ясна?

— Так точно, Семён Петрович. Будет сделано.

Бумага — это всё, что мне было нужно. Заполучив дефицитный ватман, тушь и краски, сделать хорошую стенгазету для меня не составляло никакого труда. А уж чем заполнить её для меня не проблема.

Когда Семён Петрович вышел, я повернулся к Воронову:

— Николай, а у вас тут жестко за курение гоняют?

— Не то слово, — помрачнел комсорг. — Директор если кого с папиросой поймает — устроит такую проработку на линейке, что надолго запомнишь. А Хмеля в прошлом году чуть из комсомола не исключили. Курят обычно за дальними туалетами, у самого забора. А тебе зачем?

— Да идея для стенгазеты появилась, — ухмыльнулся я. — Хочу написать сатирический фельетон. Чтобы стенгазета не сводилась к одной успеваемости. Живой материал всегда лучше работает. Юмор — тоже оружие социализма.

На этом мы распрощались. Дел в школе на сегодня больше не осталось.

Дома умопомрачительно пахло корицей и печёными яблоками. Баба Лиза умудрялась творить кулинарные чудеса в любых условиях. Едва завидев меня, она тут же засуетилась.

— Ну, Валя, с первым сентября тебя! Рассказывай скорее, как встретили? Какие мальчики в классе? Учителя строгие? Цветы пригодились?

В глазах бабы Лизы светился неподдельный интерес. Моя учёба, оценки, школьные новости — всё это было её главной заботой и предметом особой гордости. А больше всего на свете она любила ходить на родительские собрания. Для неё это был настоящий выход в свет.

— Встретили нормально, ба, без эксцессов, — я отрезал солидный кусок пирога и с удовольствием зажевал. — Школа действительно сильная. Здание трёхэтажное. Паркеты мастикой натёрты так, что поскользнуться можно. Директор — фронтовик с орденом. Порядок держит железный. Цветы не понадобились.

— А классный у вас кто?

— Семён Петрович, историк. Мужчина интеллигентный. С ходу взял меня в оборот, назначив главным редактором школьной стенгазеты. Говорит, у них там одни математики учатся, двух слов связать не могут.

Бабушка аж просияла от гордости, всплеснув руками.

— Ой, ну надо же! Только пришёл — и уже главный редактор! Вот ведь голова у тебя, Валичка. Весь в дядю. А мальчишки как? Не задирались? Краснодарские-то, небось, гонористые, городские все из себя.

— Пытался тут один поэзию