Солнце мёртвых - Роман Смирнов

Но окна такие отворяются раз в столетие. А ему было уже за шестьдесят, и другого столетия у него не будет.

В дверь постучали, и вошёл тот, кого он сам вызвал, хотя теперь, когда тот встал на пороге, паша уже жалел, что вызвал: генерал Эркилет умел говорить вслух ровно то, что паше хотелось бы не думать про себя. Отставной, грузный, с тяжёлым татарским лицом и глазами, в которых горело то, что паша в других гасил всю жизнь, — Эркилет был из горячих, из тех, кого он ещё этой весной пересажал бы за одни разговоры. Но Эркилет был и умён, и на фронте бывал, и немцев видел вблизи, не по сводкам, — он ездил к ним, ходил по занятому Крыму, сидел за одним столом с их генералами и вернулся с той верой, которая заражает.

— Ты хотел знать, что там, — сказал Эркилет без предисловий, потому что знал, что паша не любит предисловий. — Я скажу, что там. Там всё кончено для русского на юге, вот что там. Немец стоит, где хочет, и идёт, куда хочет. Англичанина нет. Русский держится из последнего, а последнего у него немного. Я эту войну читаю по сводкам каждый день, паша, немецким и нашим, и вижу одно: русский ещё идёт вперёд, но идёт из последних жил. Так идёт борец, который вложил всё в один бросок и сам уже пуст, — толкает противника по привычке, а обопрись на него пальцем, и он сядет. Он выдохся в собственном наступлении. Другого такого часа не будет. — Он подошёл к карте, к той самой, старой, и положил на неё широкую ладонь, накрыв ею разом и Кавказ, и Каспий. — А вот здесь, под этой моей рукой, паша, живут наши. Наши, слышишь? Не турки Стамбула, а те, кого от нас оторвали, кого держат в русском ярме сто лет. Азербайджанец. Туркмен. Татарин. Они ждут. Они всю жизнь ждут, что кто-то придёт и снимет ярмо. И некому прийти, кроме нас. Немец не придёт их освобождать — немцу нужна нефть, а не братство. А мы придём за братьями и получим нефть в придачу. Одним движением, паша. Пока окно открыто.

— Окно, — проговорил Исмет-паша, и в голосе его была та мягкая, ленивая насмешка, которой он тридцать лет осаживал горячих. — Ты говоришь «окно», Хюсню, как мальчишка говорит про костёр: гляди, как красиво горит. А я старик, я знаю про костры одно: в них сгорают. Ты видел русских пленных. А я помню восемнадцатый год, Баку, когда наши туда вошли, — Нури-паша, Кавказская армия, тюркское братство, всё как ты поёшь. Взяли нефть, взяли город, обняли братьев. И где всё это через год? Война кончилась не так, как мы гадали, — и не стало ни Баку, ни братьев, ни самой империи, одни обломки, из которых мы с Мустафой потом четверть века складывали вот эту вот осторожную республику. Ты помнишь только, как входили. А я помню, как уходили. Русского нельзя добить наполовину. Его либо не трогай вовсе, либо добивай насмерть, а насмерть его не добил ещё никто, ни француз, ни немец, и мы не добьём. Мы только разбудим.

— Так его добивает немец, не мы! — Эркилет подался вперёд, и рука его сжалась на карте. — В том и вся тонкость, паша, в том вся Божья милость этого часа: нам не надо добивать. Немец делает грязную работу, ломает медведю хребет с запада, а мы всего лишь входим с юга и берём своё, покуда он занят. Не мы будим русского — он уже разбужен и уже при смерти. Мы приходим не на охоту, а на дележ. Опоздать на дележ — вот чего я боюсь, паша, не русского боюсь, а того, что придём к пустому столу, когда немец всё возьмёт один. Он ведь возьмёт Кавказ и без нас, если мы будем сидеть. Возьмёт нашу нефть, наших братьев — немецкой рукой. И вот тогда, паша, тогда нам будет стыдно перед историей: величие лежало под ногами, а мы, осторожные, боялись нагнуться.

Это било точно. Это било в единственное место, где старый осторожный человек был уязвим, — не в страх, страха он не знал, а в тщеславие, в ту тайную рану всякого правителя, которому мало сберечь, а хочется прославить. «Стыдно перед историей». Паша отвернулся к окну, чтобы Эркилет не увидел, как легло на него это слово.

— Ты плохой советчик, Хюсню, — сказал он тихо, не оборачиваясь. — Плохой, потому что говоришь не с моим разумом, а с моей гордостью. Разум мой знает, что ты ведёшь страну к пропасти. А гордость… — Он умолк. — Ступай. Я решу сам. Я всегда решал сам.

Эркилет поклонился и вышел, и в том, как он выходил — не согнуто, не как проситель, а прямо, уверенно, — было больше убеждения, чем во всех его словах: он уходил как человек, знающий, что своё дело сделал и семя брошено в готовую почву.

И почва была готова, вот что было страшнее всего. Паша стоял у окна, и всё, что говорил разум — про костёр, про разбуженного медведя, про немца, который заплатит турком, — всё это по-прежнему было верно, он ни от единого слова своего не отрёкся. Но поверх верного, заглушая его, звенела теперь чужая, брошенная Эркилетом фраза, и звенела она голосом не Эркилета, а его собственным, давним, молодым, из тех лет, когда он ещё верил: стыдно перед историей.

Он подошёл к столу, где лежала уже подготовленная бумага, — та, что решала. Не объявление войны, нет: война уже недели три как объявлена и всё это время вяло тлела у кавказской границы. Это был приказ иной — приказ о броске. О том, чтобы сдвинуть наконец застывшие на границе дивизии, бросить их за перевалы, вглубь, на восток, на Баку, покуда русский увяз и немец держит его за горло с запада. Приказ, который из осторожного пограничного тления делал войну настоящую, наступательную, безоглядную. Ту самую, от которой он все эти недели уклонялся. Он к этой бумаге ещё не притронулся пером, он был осторожный человек и над бумагами, которые решают, сидел долго. Но сегодня, в этот качнувшийся декабрьский вечер, глядя то на бумагу, то на старые карты с их зовущим простором, Исмет-паша впервые чувствовал не сомнение, а