Не стучите по артефакту! - Андрей Куняев

Я наклонился к столу, смахнул пыль с кристалла и обомлел: трещина!

Она тянулась через весь кристалл. Глубокая, до самой сердцевины, а внутри кристалла просматривалась мутная белизна.

Артефакт умер. Его теперь не починить, только менять, а индикаторный кристалл такого размера и чистоты стоит как подержанная машина.

— Ну, а чего ты ждал? — спросил я сам себя.

Голос в пустой комнате прозвучал глухо, как чужой.

Точильный станок стоял рядом со столом. У него, как назло, порвался приводной ремень. Лопнул давно: концы успели задубеть и завернуться. Без ремня станок — просто железная тумба.

Ладно, ремень заменить — копейки, сделаю за десять минут, был бы запасной. А вот кристалл — это уже месячная выручка. Если бы была у меня ещё эта самая выручка.

Я выпрямился и потёр лицо ладонью. На пальцах осталась пыль, на лице, наверное, тоже. Плевать.

Списка того, что придётся отремонтировать, у меня ещё не было, но в голове он уже складывался: кристалл заменить, ремень заменить, контуры — все до единого вскрыть и почистить, проводку проверить…

И тут я увидел фотографию.

Она висела между стеллажом и окном, в простой деревянной рамке, под стеклом. И стекло почти не запылилось, будто его кто-то иногда протирал.

На фото трое стояли у верстака. Дед в своём кожаном фартуке, прожжённом на животе: руки в боки, борода лопатой. Справа совсем ещё молодой отец, а рядом с ним, прижатый к дедову боку, я. Мне тогда было лет восемь, наверное. Одет я был в фартук, как настоящий мастер, глядел уверенно, улыбался.

Как же давно это было.

Я молча стоял перед фотографией. Пыль танцевала в косой полосе света, тишина давила на уши. Слёз не выступило, не так меня воспитали отец и дед.

— Ладно, — произнёс я наконец. — Ладно, прорвёмся. Я же приехал.

Снял рамку со стены, протёр стекло рукавом и поставил на верстак. Пора было браться за уборку.

Но только закатал рукава, как в углу за стеллажами что-то завозилось и зашуршало.

Ну, наконец-то. Жив, курилка!

Я быстро нашёл в шкафу блюдце. Сполоснул под краном. Вода пошла ржавая, потом просветлела — хорошо. Вытер блюдце многострадальным рукавом. Налил молока из пакета.

Дальше нужно было следовать ритуалу.

Я поставил блюдце на подоконник, поклонился порогу, сел на табурет и стал молча ждать. С нечистью без вежливости никак нельзя.

Тишина в мастерской сделалась плотной, как вата. Где-то на улице прошумела машина, забрехала собака. Я сидел и ждал.

Прошло, наверное, минут пятнадцать, а может, двадцать. Может, зря я сижу? А вдруг шорох просто почудился мне?

Я начал считать варианты. Если домовой ушёл, это плохо, конечно, но не полная катастрофа. Если угас — хуже, нужно будет срочно оживлять мастерскую, искать нового маленького хозяина. А сумею ли я его найти?

Ну, где же он? Ну, не мог же он так быстро угаснуть?

Бесхозный дух без хозяина, без живого присутствия в доме, держится год, ну, два от силы.

Дед умер три года назад. Отец… А вдруг домовой вообще не принял его за хозяина?

Я смотрел на блюдце и думал: вот сейчас встану, вылью молоко и уеду. Если домовой ушёл или умер, мастерская тоже умерла. Зря приехал. Ничего тут уже не починить.

И тут за стеллажом с запчастями тихонько шаркнуло. Едва слышно. Будто кошка шебуршится.

Я затаил дыхание.

Из-за стеллажа высунулась рука. Маленькая, грязная. За ней — всклокоченная борода, в которой запуталась паутина.

Блеснули глаза. Они напоминали два уголька, а в них — ни капли радости.

Домовой Кузьмич смотрел на меня так, словно не узнавал или совершенно поставил на мне крест. Неужели, совсем позабыл или обиделся на людей?

Он был меньше, чем я помнил. Весь какой-то усохший, серый от пыли. Шерсть на загривке свалялась. Только глаза были всё те же — острые и недобрые, всё подмечающие.

— Кузьмич, хозяин приехал, — тихо сказал я.

Домовой выбрался из своего угла, где его просто так и не разглядишь, встал, опираясь спиной о шкаф, скрестил руки на груди. Мрачно оглядел меня сверху донизу. Хмыкнул недоверчиво.

— Явился-не запылился, — выговорил он наконец. — Отец у его помер, мастерская вся погнила, крыша течёт, руны осыпались. А он, значится, тут как тут.

Я мог рассказать в свою защиту многое. Что меня держала работа за тыщу вёрст. Что отец сам отмахивался, говорил по телефону «всё нормально, сынок», а я, дурак, верил. Что про долги узнал только от нотариуса.

Всё это было правдой, но домовой всё равно не поймёт. Для него это чужое.

Я молчал. Чего оправдываться? Жизнь такая, какая она есть. Главное, я вернулся, и теперь мастерская снова будет работать.

Наконец борода Кузьмича дрогнула, угольки глаз скользнули на блюдце.

— Пакетное, — буркнул он, и в этом одном слове было всё его презрение к новому веку. — Дед живое носил. С рынка, от Дарьиной коровы. Тёплое ещё. А ты — пакетное.

— Какое было, — ответил я. — Завтра поищу тебе живого.

Он фыркнул. Прошлёпал к подоконнику — мелкими, шаркающими шажками, чуть припадая на левую ногу. Влез по ножке табурета, перебрался на подоконник. Постоял над блюдцем, принюхался, скривил мордочку.

И всё-таки придвинул блюдце к себе. Подтянул поближе, к самой груди, словно боялся, что отниму.

— За-а-втра, — повторил он, не глядя на меня. — Говорить-то ты горазд. Все вы, люди, говорить гора-а-зды.

Но молоко не выпустил. Сидел, обняв блюдце, маленький, пыльный. В косом луче от окна было видно, как медленно разглаживается на его загривке свалявшаяся шерсть.

Я выдохнул. Впервые за весь этот день.

— Завтра, Кузьмич, — повторил я. — Завтра принесу живого молока.

Казалось бы, ну как можно любоваться на недовольного домового? Но я сидел и с улыбкой смотрел, как Кузьмич ворчит, но пьёт молоко.

— Давно последний клиент был? — спросил, когда он поставил блюдце.

Кузьмич почесал за ухом. Загнул указательный палец.

— Осенью приходили, было такое. Старуха с верхнего, утюг ей чинили — заклинание разгладки село. — Он загнул второй палец. — Потом мужик приходил с гравировкой на ноже. Отец отказал, сказал — не его профиль. — Третий палец Кузьмич загибать не стал. Нахмурился. — А потом… потом отец дверь закрыл. И больше не открывал никому.

— Совсем?

— Совсем.