Присяга - Левиафан Кейн

ли я сидеть. Стол был круглый, покрытый зелёным сукном, и на сукне лежала стопка чистых листов и стояла чернильница с двумя перьями. Люди входили и выходили. Один принёс воду, но пить я не стал.

Бумагу подал невысокий человек в сюртуке, с папкой, прижатой к боку.

— Ваше императорское величество. — Он положил передо мной лист и отступил на шаг.

Я взял его.

По комнате прошло короткое движение — как если бы все одновременно сделали полшага к двери. Они ждали одного: что я возьму перо и подпишу, и тогда можно будет идти дальше и заниматься делом.

Читал документ я медленно, потому что иначе не понимал: буквы были знакомые, слова тоже, а строй фразы шёл длинными кругами, и смысл всё время оставался на полкорпуса впереди. «Объявляем всем верным Нашим подданным». Дальше про волю Всевышнего. Дальше про восприятие Престола.

Я дочитал до конца, вернулся к середине и прочёл ещё раз.

— Государь, — мягко сказал крупный голос от двери. — Это форма. Она составлена при покойном государе.

— Я вижу, — сказал я.

Свой голос я услышал впервые. Он оказался ниже, чем я ожидал, и суше.

Я взял перо. Обмакнул, дал стечь лишнему о край чернильницы — рука сделала это сама, привычно, — и расписался. Подпись вышла с длинным росчерком вниз.

Все уже развернулись к двери, и человек с папкой протянул руку за листом, и я отдал ему лист, но не убрал ладонь со стола.

— Теперь распоряжение, — сказал я. — Пишите.

Человек с папкой остановился на полушаге.

— Прикажете сейчас?

— Сейчас.

Он оглянулся — быстро, на мужчину у двери, — и это оглядывание я запомнил. Потом сел на край стула, положил папку на колено и приготовился.

Я говорил ровно, не спеша, короткими кусками, чтобы он успевал:

— Первое. С сего часа никакое распоряжение, отдаваемое от имени государя, не почитается действительным без моей подписи. Устные повеления от моего имени не передаются никем. Второе. Все телеграммы и приказания, отправленные от моего имени сегодня, свести списком — с текстом, часом отправления и подписью того, кто отправил. Список подать мне нынче же к вечеру.

В комнате стало очень тихо.

Я не поднимал глаз от зелёного сукна и слушал, как перо у него на колене остановилось, потом пошло снова.

Это был чистый ход, и я это знал, когда говорил. Возразить на него нельзя было ни одним словом, потому что любое возражение означало бы вслух признать, что кто-то уже сегодня распоряжался от имени государя. Никто не станет говорить такое в комнате, где ещё не вынесли покойного.

— Разумно, — сказал крупный голос от двери.

Он сказал это после паузы. Пауза была короткая, но она была, и её услышал не только я.

Я наконец посмотрел на него. Он стоял, заложив руки за спину, и разглядывал меня, как на бумагу, в которой обнаружилась незнакомая строка.

— Разумно, Ники, — повторил он. — В такие дни порядок особенно нужен.

— Владимир Александрович, — сказал я.

Имя пришло ко мне ниоткуда, вместе с лицом, как пришли крестное знамение и роспись, и я произнёс его прежде, чем успел испугаться, что не знаю.

— Список к вечеру. — Я подвинул к нему чистый лист. — Мне.

Человек с папкой писал.

— Уже отправлены две, ваше императорское величество, — сказал он, не поднимая головы.

— Какие?

— В Петербург, министру двора. Обыкновенного содержания. — Он выдержал паузу — короткую, но такую, чтобы я понял: второе он предпочёл бы не говорить. — И в Абастуман, его императорскому высочеству цесаревичу Георгию Александровичу.

— Текст.

Он посмотрел в свои записи.

— «Батюшка скончался в два часа пополудни. Будь готов ко всему. Владимир»…

Я сидел и держал ладонь на зелёном сукне, потому что ладонь надо было куда-то деть.

Забота о брате. Так это выглядело, и так это будут называть, если когда-нибудь спросят вслух. Больной человек за тысячу вёрст отсюда, ему следует знать, ему следует быть готовым к дороге, к трауру, к чему угодно.

«Будь готов ко всему» — это можно прочесть одним способом, а можно другим, и второй способ дороже.

— Внесите обе в список, — сказал я. — С часом отправления.

— Слушаюсь, ваше императорское величество.

* * *

На террасу я вышел один — вернее, один в том смысле, в каком у меня теперь будет получаться быть одному: двое остались у дверей за спиной, шагах в пятнадцати, и старательно смотрели в сторону моря.

Море внизу было серым и беспокойным. Ветер рвал с гребней белую пену, швырял её к камням и сразу уносил обратно; за кипарисами хлестали друг о друга мокрые ветви. Пахло холодной хвоей, солью и немного дымом — где-то в стороне жгли обрезанные ветки, и дым не поднимался, а стлался вдоль сада. Низкое солнце на минуту вышло из-за облаков, блеснуло на мокрых перилах и пропало. После комнаты с ладаном и льдом этот ветер бил в лицо так честно, что даже помогал держаться.

Я достал папиросу.

Портсигар лежал в левом кармане сюртука, и рука нашла его без всякого моего участия, и папироса легла между пальцами правильно и привычно. Прикуривать я не стал — просто держал её и медленно катал в пальцах, и это оказалось единственным занятием, которое не требовало от меня ни одного решения.

Ну хорошо.

Считаем.

Год — тысяча восемьсот девяносто четвёртый, это следует из бумаги, которую я подписал час назад. Место — Крым, Ливадия, и это следует из моря, кипарисов и того, что покойного повезут отсюда морем. Человек, в котором я нахожусь, — Николай Александрович, старший сын, а с пяти минут третьего — император.

Что я знаю дальше.

Дальше я знаю немного, и это немногое лежит в голове не строками учебника, а обрывками разговоров, картинок и чужих слов, услышанных когда-то вполуха и никогда не проверенных. Япония, и с ней война, которую проиграют. Цусима — название, от которого холодно, хотя я не сумею объяснить, что там было и где это. Зимнее шествие с иконами к дворцу, в котором станут стрелять в тех, кто пришёл просить. Ходынка — давка на каком-то празднике, и народу погибло очень много. Мужик при дворе, с бородой, из-за которого всё сделается ещё хуже, чем было. Столыпин, которого убьют. Большая война, и после неё — подвал.

Про подвал я знаю точнее