Не рычи на меня, волчара - Вик Арис

хотите остаться здесь? — спросил он уже иначе. — Среди стройки? Здесь через несколько месяцев будет шум, техника, рабочие. Это перестанет быть тихим местом.

— А это уже моя проблема.

— Я предлагаю вам очень хорошие деньги.

— А я все равно не хочу продавать.

Он сунул руки в карманы брюк и чуть склонил голову набок.

— Почему?

И вот это «почему» прозвучало неожиданно нормально. Без издевки. Без снисходительности. Как будто ему правда интересно.

Я вздохнула.

Потом посмотрела на свой дом.

На старую качелю под яблоней. На веранду, которую сама красила стоя на табуретке и матерясь через каждые пять минут. На клумбу, где пионы все-таки прижились, хотя я трижды была уверена, что угробила их окончательно.

— Потому что это мой дом, — сказала я спокойно. — И я не хочу его продавать.

Он молчал несколько секунд.

Смотрел на меня очень внимательно.

И меня вдруг посетила странная мысль, что он вообще не привык слышать такие ответы.

Не «я подумаю».

Не «сколько дадите».

Не «может быть».

А просто — нет.

Где-то за его спиной загудела техника. Кто-то крикнул рабочим. Ветер качнул ветки яблони над моей головой, и на землю посыпались мелкие листья.

— Вы влезли в ипотеку ради этого дома? — неожиданно спросил он.

Я прищурилась.

— А вы сейчас пытаетесь меня психологически анализировать или просто собираете досье на упрямую женщину?

— Пока пытаюсь понять, насколько вы серьезны.

— Очень.

Он снова посмотрел на дом.

Потом на меня.

И вот тут я впервые почувствовала, что разговор перестал быть обычной беседой про недвижимость. Потому что он уже не уговаривал как бизнесмен. Он смотрел так, будто пытался понять лично меня. А мне это не нравилось.

Очень не нравилось.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Тогда я вернусь с другим предложением.

Я хмыкнула.

— Это угроза?

— Пока нет.

— Очень обнадеживает.

Он снова едва заметно улыбнулся. Совсем чуть-чуть, но у него от этого лицо стало еще опаснее. Потому что некоторые мужчины выглядят слишком хорошо, когда перестают быть каменными статуями.

— До встречи, Виталина.

Я нахмурилась.

— Я не говорила, как меня зовут.

— На почтовом ящике написано.

Точно.

Вот же гад внимательный.

Он развернулся и пошел обратно к технике, а я осталась стоять у калитки, скрестив руки на груди и чувствуя, как внутри медленно поднимается раздражение.

Нет.

Не раздражение.

Предчувствие.

Потому что мужчины вроде Константина Орлова не умеют отступать после первого отказа.

А значит, это действительно только начало.

Глава 2

Константин

Я злился.

И самое раздражающее заключалось даже не в самом факте злости, а в том, что причин для нее, если смотреть объективно, почти не было. Ну отказала и отказала. Не первая. Не последняя. Люди иногда упираются. Потом считают деньги, думают головой и соглашаются. Нормальный рабочий процесс.

Но почему-то именно эта женщина с ее дурацкой клетчатой рубашкой и взглядом человека, который готов защищать свой огород до последней капли крови, застряла у меня в голове так плотно, будто мы с ней полдня ругались, а не десять минут стояли у забора.

Я сидел на заднем сиденье машины, смотрел в окно на мелькающие деревья и уже третий раз за последние пять минут ловил себя на мысли, что вспоминаю, как она держала руки на калитке. Перемазанная землей, запыхавшаяся после своих грядок, с капельками пота на лбу и грязью на щеке, она вообще не выглядела как человек, способный спокойно послать меня к черту.

Но послала.

Причем так буднично, будто делала это регулярно.

— Константин Викторович? — осторожно подал голос Андрей с переднего сиденья. — Нам тогда встречу с подрядчиками переносить или…

— Нет, — перебил я. — Ничего переносить не надо.

Он кивнул и замолчал. Вот и хорошо, что замолчал, в такие моменты лучше лишний раз ко мне не лезть.

Я снова посмотрел в окно.

ЧуднАя женщина.

Обычно все работает просто. Люди видят сумму — люди соглашаются. Особенно в таких местах. Старые дома, кредиты, вечная нехватка денег, крыши текут, трубы лопаются, заборы разваливаются. Большинство хватается за возможность продать участок и уехать в квартиру с нормальным отоплением и ремонтом.

А эта смотрела на меня так, будто я пришел не с предложением, а с лопатой выкапывать ее яблоню.

Машина плавно затормозила на светофоре, и я раздраженно ослабил галстук.

Жарко.

Или это просто вся ситуация бесит меня все сильнее.

— Поднимите еще раз документы по ее участку, — сказал я наконец.

Андрей тут же обернулся.

— Уже смотрели. Все чисто. Дом оформлен официально, долгов по коммуналке нет, ипотека выплачивается без просрочек.

— Родственники?

— Нет вроде. Одна живет.

Я коротко кивнул.

Конечно одна.

Почему-то я даже не удивился.

Такие женщины обычно все делают сами. Сами таскают тяжести, сами ругаются с сантехниками, сами решают проблемы, а потом еще смотрят на тебя так, будто это ты им мешаешь жить.

— Слушай, — Андрей помедлил, потом все-таки осторожно сказал, — может, реально обойти этот участок? Архитекторы вроде говорили, что есть вариант сместить…

— Нет.

Он снова замолчал.

Потому что прекрасно знал — нет значит нет.

Я устало провел ладонью по лицу и откинул голову на спинку сиденья. Проект уже согласован. Инвесторы все подписали. Сроки горят. Из-за одного дома переделывать все с нуля никто не будет.

И все же внутри сидело мерзкое ощущение, будто я пытаюсь не участок выкупить, а лично у нее что-то отобрать.

Раздражает.

Очень сильно раздражает.

— Она вообще понимает, какие деньги ей предлагают? — спросил я больше себе, чем Андрею.

— Думаю, понимает.

— Тогда почему упирается?

Андрей кашлянул.

— Ну… может, реально любит этот дом.

Я хмыкнул.

Любит.

Надо же.

Люди вообще часто любят самые неудобные вещи. Старые дома. Бесполезных бывших. Работу за копейки. Места, где с ними случилось что-то хорошее десять лет назад.

И все равно.

В ее случае это почему-то звучало убедительно. Я снова вспомнил, как она сказала: «Потому что это мой дом». Будто другого ответа вообще быть не могло.

Машина свернула к офису, но я уже знал, что настроение испорчено окончательно. День будет дрянной.

Так и вышло.

Совещание с подрядчиками длилось почти два часа, и все это время я ловил себя на том, что думаю не о парковке и сроках поставок, а о женщине в резиновых сапогах, которая смотрела на меня