Падение Левиафана. Часть 3 - Денис Старый

— От Государя, Корней. Лично. И он знает, что ты здесь не просто так стоишь. Твоя Шипка — это заноза в боку турок, и чем дольше она там сидит, тем гнилее их нутро становится. Он твоим стоянием доволен. Но теперь… Пришло время двигаться.

Он выдержал паузу, наблюдая за реакцией Чеботаря. Тот лишь сжал кулаки, в его глазах вспыхнул знакомый огонь.

— Двигаться куда? На Константинополь? — Голос Чеботаря был хриплым от предвкушения.

Стрелец улыбнулся загадочной улыбкой.

— Это уже детали. Главное, что Государь решил, что зима для турок должна стать последней. И твоей армии, Корней, уготована особая роль. Но сначала… нужно кое-что подготовить. У меня приказ для тебя, который изменит весь ход этой войны. И он касается не только твоих людей, но и всего того, что ты здесь сумел поднять.

* * *

Петербург.

11 октября 1726 года.

Я вернулся в зал. Если нет возможности на что-то повлиять, то ситуацию нужно отпустить. Тем более, что я-то повлиял. Написал письмо Крюйсу с подробными инструкциями.

Отступать нельзя. Если мы уведем свой флот от Датских проливов, то это ничто иное, как поражение. Порой лучше вступить в бой, проиграть, но так, зубасто, чтобы враги, да и «друзья» поняли: мы готовы биться. А там уже пусть думают, нужно ли им это, так как ни одно действие против нас не останется без контрмер.

И я не сразу унял волнение. Морской бой с англичанами, пусть я и написал, что желательно не лезть в полную зарубу, а ударить, показать возможности и отступить, начать новые переговоры, но все равно это же матерые враги. Но у нас новое вооружение, штуцеры, карронады, корабельные единороги, не только корабельная команда в роли абордажников, но и специально обученные абордажному бою бойцы, с соответствующим вооружением…

Я вернулся в тронный зал.

Праздник, казалось, лишь набирал обороты, погружая Зимний дворец в вихрь блеска и забытья. Позолоченные залы отражали блики сотен свечей, наполняя воздух терпким ароматом воска, тяжелых духов и пота. Нет, пока только это краска. Отделка главного помещения империи еще только впереди. И я рассчитываю, что это будет феерично.

Но это после. А пока… Впервые за долгое время среди привычных европейских контрдансов и менуэтов прозвучало объявление, вызвавшее в зале волну любопытства: «Сударыня Барыня» и «Камаринская пляска».

Иронично, но истинно по-русски эти «новые» танцы, со всей их замысловатой системой движений, как это у других танцев, со строгим распределением мужских и женских партий, были разработаны двумя французскими учителями танцев.

В моё время, в мою первую жизнь, я не переставал удивляться, почему же не нашлось ни одной достойной попытки создать истинно народные танцы в высшем обществе. Но сейчас, глядя, как Елизавета, словно рождённая для этого, лихо отплясывает «Барыню», душа невольно радовалась.

Её движения были легки и грациозны, но с той особой, внутренней силой, что так отличала мою дочь, русскую бабу. Она танцевала не просто с кавалером, а с помощником французского посла, неким Жаком Шатарди.

«Неким»? — усмехнулся я про себя. Этот французский проходимец был фигурой куда более значимой, чем могли себе представить эти праздные придворные. Я, наблюдавший в своей первой жизни бесчисленные сериалы и фильмы на исторические темы, знал, что Жак Иоахим Шатарди — имя, чьё появление на театральных подмостках истории всегда предвещало интриги.

Сейчас он был всего лишь офицером французского королевского полка, своего рода нашим гвардейцем-преображенцем. Прибыл он сюда, как я твёрдо знал, с определённой миссией — доставить новые, крайне важные инструкции для французского посла. Я это не просто предполагал, я знал наверняка. И содержание этих секретных посланий мне тоже удалось узнать. Не прочитать, конечно, но по словам верного свидетеля, суть была мне известна.

Ему девятнадцать или двадцать лет сейчас, но это неважно. Не стоит недооценивать дипломатическую миссию французов. Они явно усиливались и что-то замышляли. Хотя что? Покушение? Вряд ли. А так… как только мы завершим войну с Османской империей и повергнем этого Левиафана, то резко ухудшу отношения с Францией, которая почти что воюет с нами в открытую.

И Елизавета не подкачала, окучивала, как картофель, молодого француза. Она скрупулёзно выполняла моё строгое поручение. Её задача была простой на словах, но сложной в исполнении: разговорить французского лейтенанта, выведать его тайны. Но без излишеств.

«Хватит с тебя других постельных сцен,» — мысленно журил я себя, отворачиваясь.

Мне будет неудобно даже смотреть в глаза своему зятю, Борису Августовичу Саксонскому. Думаю, он и сам узнает об «измене» его жены. Вот решаю теперь, стоит ли Елизавете знать, что уже двух девиц — в Хаджибее, а затем и в одном молдавском селе — мой талантливый, возможно, даже гениальный, но морально неустойчивый зять успел «подпортить»? Трагическая ирония брака по расчёту. Нет, они любят друг друга, но их либидо…

Внезапно раздался зычный голос, перекрывший музыку и гомон. Хотя почему внезапно? Я уже заждался здравицы от наследника.

— Господа! Дамы! Позвольте украсть ваше внимание! Впрочем, почему я вас об этом спрашиваю? Я требую, как Наследник престола, чтобы вы все обратили свои взоры на меня! Наследник российского престола говорил громко, уверенно, словно отдавал команды подчинённым на плацу.

Я усмехнулся. Мой Петруша, наконец, созрел для тоста. В его голосе прорезались нотки настоящей власти, пусть и слегка наигранной.

— Я хочу возвестить о рождении своего брата, Михаила Петровича! Многие из вас будут задаваться вопросом, как же я к этому отношусь, и не будет ли ревности в моём сердце. Нет, не будет… Поверьте. А кто-то из особо приближённых к Его Величеству знает это наверняка: меня обучают в смиренной христианской морали. Я ещё юн, но уже учусь любить. И я люблю… Я люблю своего деда, русского императора, чьё имя уже встанет во главе всех тех имён славных предков, которые создавали и приумножали нашу державность! Я люблю Господа Бога за то, что даровал мне смирение и позволил увидеть правоту и честность, смирить ожесточённое сердце и полюбить… Своего деда, всю царственную фамилию, своих тёток, сестру… Я люблю Отечество наше, за которое я готов умереть! Я люблю… — он сделал эффектную паузу, обводя всех взглядом, — За рождение Михаила Петровича и буду молиться, и вы молитесь, чтобы он жил. За приумножение Отечества нашего достойным подданным Его Величество императора Петра Алексеевича!

Мой внук до дна осушил свой бокал. В нём был