Товарищ военврач 5 - Олег Дмитриев

Я отметился, где было надо, подхватил узлы и пошёл домой.

— Иван Николаич! — как-то нерешительно окликнул юный чекист.

— Чего? — обернулся я, скривившись от боли в спине.

— Телефонный аппарат не занимайте и держите поблизости. Строго секретно, — это он едва ли не на ухо прошептал.

— Принял, добро, — кивнул я.

Такое говорили через день, привык уже. Не то чтобы мы с молодой женой в порыве страсти рвали провода или накрывали телефон одеялами, чтоб не отвлекал, конечно. Он, в принципе, особо часто и не звонил. А нам и некуда было по нему.

— Ваня, у нас гости! — голос жены звучал чуть напряжённо, но не настолько, чтоб я сбросил сумки и дёрнул из-за ремня ТТ.

Наган у меня забрали три дня назад, после стрельб, на которых я показал неожиданно неплохие результаты, удивив даже Серёгу Мальцева. Причём настолько, что он даже забыл спросить, где именно и когда мне «доводилось стрелять из такого». Оксе оставили револьвер, наказав не пренебрегать упражнениями. Она ответила весело и предсказуемо нецензурно.

— Соседи! — судя по голосу, выдержанной паузой она была вполне довольна. Как и тем, что я не влетел с порога с пистолетом в руках.

В гостях оказались супруги Ройзманы, Эсфирь Израилевна и Абрам Яковлевич. О том, что они жили этажом ниже, мы узнали на новоселье — они там, разумеется, тоже были. Новость о том, что по соседству проживает та самая Фира, что водила к нам в «четырёхсотый» струнные квартеты в детском сопровождении, сперва было насторожила. А потом мы опытным путём выяснили, неоднократно, что межэтажные перекрытия ненужных звуков не проводили. Ну, или что соседи имели профессиональное представление о такте — это нас тоже вполне устраивало.

Абрам Яковлевич, как выяснилось, трудился на ниве самодеятельности и народного творчества вместе с супругой. Хотя его длинные чуткие пальцы пианиста и наследственная печаль в тёмных глазах и выдавали некоторое напряжение. Наверное, он иначе представлял себе жизнь пианиста, репетируя сложные симфонии и сюиты, не думал, что доведётся учить голодных детишек играть на ложках и трещотках. За эти несколько месяцев случилось слишком много того, чего никто и в кошмарах увидеть не мог.

— Фира, вот я тебе точно говорю: не надо! — уверяла Оксана.

Я как раз входил в кухню: в правой руке — картошка и капуста, в левой — крупы и ещё какие-то узлы чёрт знает с чем, но нужным и тяжёлым. Сгрузив всё на стол, распрямился и поздоровался с соседями. Фира сидела на венском стуле с видом как минимум графини, сцепив руки на коленях и глядя на мою жену с горячей убеждённостью еретика.

— Мы с Фирочкой беседуем о репертуаре на будущий концерт, — пояснила Окся. Самодеятельный Абрам Яковлевич кивнул, подтверждая. — Я уверяю её, что грусть, даже сугубо светлая, в госпитале совершенно ни к чему. Как и прочие сложные эмоции!

Я чуть громче нужного опустил на столешницу ни в чём не повинную картошку, еле заметно подняв бровь. Давая понять увлёкшейся жене, что она снова играет вразрез образу. Оксана кашлянула и продолжила:

— Ну вот чего это такое, Фир? Красноармейцы лежат раненые, питание диетическое, скудное и по графику. И тут выходит в бальном платье эдакая сытая мышь с вот такой торбой, как у Вани, с сытыми брыльями, и поёт басом: «Я ехала домо-о-ой! Натибрила зерна-а-а!»

Этот романс она явно слышала и даже, вероятно, исполняла прежде. Не исключаю, что даже при Пастернаке. Голос был, конечно, небрежно-глуховат, но ноты выпевала идеально, даже похоже было чем-то на Изабеллу Юрьеву.

Мы начали было сдержанно смеяться, как вдруг удивил, оживившись, Абрам Яковлевич:

— А вы знаете, друзья мои, этимологию слова «стибрить»?

И тут же продолжил, не дожидаясь нашего ответа:

— Давным-давно войска Александра Македонского пересекали реку Тибр. И вот там-то у Белоземельской илы, кавалерийской сотни по-нашему, цыгане увели всех коней! Оттуда-то и пошло понятие!

Он явно был рад и доволен, что удалось хоть слово вставить, а тем более даже не одно. И что шутка, пусть и сомнительная с точки зрения истории, сработала.

— Я боюсь представить, что стряслось с воинством товарища Македонского при городе Пизе, — сочувственно покачала головой Окся.

Я фыркнул раньше, чем заметил ямочки на её щеках. Супругам Ройзманам понадобилось чуть больше времени, но расхохотались и они. Абрам Яковлевич хохотал, аж подвизгивая. Эсфирь Израилевна держалась до последнего, покрываясь тревожными пятнами, но тоже не вытерпела. Окся смеялась, как на привале, с той стороны Днепра, негромко, но донельзя заразительно и от всей души. Я, улыбаясь, пошёл в комнату, откуда раздавался уже второй настойчивый телефонный звонок.

Я потом долго корил себя за то, что не побежал сразу.

— Николин! — наверное, по моему голосу было слышно, что я улыбался.

— Ваня, бегом из дома! — голос Васина в трубке был не просто встревоженным — он срывался на крик. — Ближайшее бомбоубежище в Доме Культуры! Ничего не брать, бегом-бегом-бегом!..

Последние два «бегом» чёрная трубка орала в скатерть на столе, потому что меня в гостиной уже не было.

— Бегом! Вон из дома! Ничего не брать! — я влетел на кухню, схватил жену за руку и буквально сдёрнул со стула, чудом не уронив.

Она не спросила «что случилось?», не стала терять времени. Только мельком глянула на меня — и в её глазах я заметил то, что уже видел не раз: страх и преданную, отчаянную готовность. Бежать, драться или прятаться, по ситуации, но рядом, вместе. Главное — выжить. Обоим.

Соседи подхватились мигом. Видимо, проснулось генетическое чутьё.

Мы вылетели из дому вмиг, преодолевая лестничные пролёты не в два ли скачка. Перила мелькали, ступени гремели под сапогами, сердце колотилось где-то под самым кадыком. Входная дверь была распахнута, там маячил Лёша. Лицо его в тусклом свете подъездной лампочки казалось белым.

— Налево бегом! — лишнего он не говорил. Он вообще не говорил — он орал. Потому что над Тамбовом начинали выть сирены.

Этот вой — низкий, нарастающий, проникающий в самые кости — перекрывал всё. Я не раз слышал его и раньше, на учениях в прошлой жизни. Но тогда он был учебным, тренировочным, за которым обычно шло «всем спасибо, можно расходиться по рабочим местам». А