Погрешность - Э. Шрайбер

мне не нужно было ничего и никому доказывать. Здесь, у верстака, я был тем, кем был — подмастерьем. А не тем, о ком судачили, почти каждый день, на причале.

День шёл размерено, своим чередом и пах смолой и мокрой стружкой. К полудню я закончил с распорками и взялся за киль-блок для лодки Хравна, соседа с северного края.

Работа была простой на вид: колода, в которую ляжет киль, когда лодку поставят на зиму. Вся хитрость в пазу.

Мелкий — киль поведёт. Глубокий — колода треснет к весне, и лодка сядет на скулу. Хравн ходил на этой лодке двенадцатый год и на новую не собирался.

Я провёл черту, стесал начерно и взял стамеску помельче. Стружка шла длинная, витая, и ложилась мне на башмаки.

Дерево под руками переставало быть просто деревом.

Не то чтобы я видел его насквозь, как в посёлке рассказывают про магов. Ничего настолько мистичного.

Просто в какой-то момент пальцы находили нужный изгиб волокна — и я знал. Не предполагал, знал, как знаешь, что рука — это рука.

Где дерево выдержит. И где через год или через десять лет шторма треснет — вот тут, на этом самом месте и не на ладонь левее.

Брин называл это талантом.

Я думал о нём как о приборе, который был точнее тех, что были у меня в прошлой жизни. Там мне нужны были тензометры, таблицы допустимых нагрузок и вечная поправка на погрешность самого прибора.

Здесь поправки мне не требовалось.

Всю жизнь я знал о мире одну вещь: любое измерение врёт, просто иногда не настолько, чтобы это было заметно. А тут кто-то решил меня наградить.

И это было приятно. Настолько, что я перестал спрашивать, откуда взялась эта уверенность и почему её нет больше ни в чём больше.

Со стороны причала донёсся длинный звук рога. Обычный, каким встречают лодку с промысла.

Следом — второй, короче, и голоса. Кто-то побежал по настилу, и доски отозвались на весь фьорд.

Вниз потянулись женщины с корзинами. Залаяли собаки, которых старались на причал не пускать и которые всё равно шли.

Хравн не зря торопил меня с блоком. Промысел шёл, а его лодка стояла на берегу.

Через час-другой запах свежей рыбы перебьёт даже запах смолы.

Я отложил стамеску и потёр запястье — там, где под рукавом пряталась бледная отметина, доставшаяся мне не от работы.

Затем я вернулся к пазу. Дерево, в отличие от людей, не ждало от меня объяснений. Только точности в работе.

К вечеру паз был полностью готов. Я прошёл по нему ладонью от края до края и не нашёл, к чему придраться. Брин найдёт, но это уже его работа.

Свет за окном посерел уже по-настоящему. Брин отложил рубанок, сдул с него стружку и пошёл в дальний угол, к двери склада.

Там было темно. Он не взял ни лучины, ни свечи. Протянул руку, попал в скобу с первого раза, поддел щеколду и вошёл.

— Как ты её находишь? — спросил я.

— Тридцать лет, — сказал он из темноты, будто этим было всё сказано.

Скоба сидела низко и в тени. Днём-то я находил её не с первого раза.

Он вернулся с бруском воска, сел на своё место и стал греть его в ладонях. Воск он держал для крышек — для тех мест, где дерево трётся о дерево.

Он заговорил первым. Редкий случай.

— Совет уже недели через две. Хальвар будет представлять голос своего дома.

Я кивнул, хотя он на меня не смотрел.

— Знаю.

— Бродир тоже выставляет от своего.

Это я тоже знал. Весь посёлок знал — так, как знают о погоде за неделю до шторма. Ещё не гроза, но воздух уже тяжёлый, и это замечает даже тот, кто на небо не смотрит.

— Отец справится, — сказал я.

— Знаю, что справится, — ответил мне Брин и вернулся к доскам. — Просто чтобы ты знал, что я знаю, что ты знаешь.

Я почти рассмеялся. Почти.

Взял метлу и начал сметать стружку — работа, для которой нужны не руки ремесленника. Стружка была светлая, сосновая, и пахла к вечеру уже меньше, чем утром.

За окном фьорд наконец-то определился. Свинцовый и с прожилками.

Я подумал, в который раз, что дерево действительно не любит, когда его торопят.

Жаль, что не всё в этом мире устроено по тем же правилам.

Глава 2. Дом

Дом пахнул дымом и вяленой треской ещё с порога.

Запах был такой привычный, что я замечал его только в те редкие вечера, когда его почему-то не было. Сегодня он был на месте.

Ветер с фьорда дул в спину до самой двери и остался снаружи. Пальцы разгибались плохо: смола на холоде садится, и пальцы не разгибаются.

— Наконец-то, — сказала Хельга, не поднимая головы от ножа, который правила у очага.

Брусок ходил в одну сторону, ровно, без нажима. Она правила нож каждый вечер, независимо от того, резала им что-нибудь за день или нет.

— Брин совсем тебя заездил или ты сам не торопился?

— Второе, — сказал я, вешая куртку у двери. — Сегодня у меня был киль-блок Хравна и один сундук, одержимый духом плохой просушки.

— Опять сундук?

Мать выглянула из-за стола, где раскладывала миски.

— Третий за месяц?

— Третий. Брин грозился повесить табличку про духов и влажность.

— О предки, — сказала мать и покачала головой.

Улыбка тронула её лицо раньше, чем она договорила.

Отец сидел у очага и чинил порванный шкот. Руки у него были капитанские: широкие, с бурыми полосами на костяшках, которые к весне сходили и к осени уже возвращались.

Он поднял глаза, только когда я сел напротив.

— Как мастерская?

— Стоит на месте. Ремонта не требует.

— Это я и хотел услышать. — ответил он сухо.

Он вернулся к узлу. Пальцы на один вдох замедлились, и снасть в них перестала двигаться.

— Совет уже через две недели.

— Знаю. Брин сказал.

— Брин это всем говорит, — фыркнула Хельга. — У него всё звучит так, будто кто-то уже умер.

— У него это семейное, — сказал я. — У всех гномов, что я видел.

Видел я одного.

Она посмотрела на меня искоса, не совсем понимая, шучу я про гномов вообще или про что-то другое. Я и сам до конца не