Передел мира - Роман Смирнов

собака на сене, кормил бы разорённый чужой берег своим хлебом, которого у самих нет, и полсотни лет слушал бы, как весь свет кричит: русский-де к горлу подобрался, отдай, не по праву взял. Обуза. Гиря на ноге. А я вместо Проливов взял кусок тёплого берега пониже, под здравницы, — чтоб мои раненые, которых миллионы, было где на ноги ставить. И берег тот турок отдал легко, без крику, потому что он ему глухой, окраинный, а мне — золото. Вот это и есть — брать своё с умом. Не мечту хватать, а вещь.

Молотов молчал, обдумывая. Он давно приметил за хозяином эту повадку последних лет — брать с разбором, отказываться от очевидного, жирного, лестного ради неприметного, но прочного, и не всегда за ней поспевал, но научился доверять, потому что чаще всего выходило по хозяйскому.

— С Германией так же, — продолжал тот. — Германию мы возьмём всю. Целиком. И не потому, что жадные, а потому, что немца делить нельзя — раздели, оставь половинку, и через двадцать лет эта половинка опять встанет и опять к нам полезет, мы это уже видали. Нет. Всю, в одни руки, и Австрию туда же, чтоб и разговору не было ни про какую отдельную Австрию, ни про какой второй немецкий кусок. Один немец, весь под нами, — с одним и сладить проще, чем с двумя обиженными.

— А поляки? — спросил Молотов. — Полякам за наше… — он не договорил, но хозяин понял.

— А полякам — ничего немецкого, — сказал он жёстко, и в голосе его прошёл холодок. — Поляки своё получили, когда надо было. Хватит с них. Сильная Польша нам ни к чему, хоть бы и своя, красная. Слабая, тихая — вот такая нам нужна. А будем мы её германскими землями откармливать — вырастет опять гонористая, опять станет промеж нас и немца влезать да Европу собой мерить. Не надо. Пусть будет, да пусть будет маленькая.

Дверь скрипнула, потянуло холодком из предбанника, и заглянул Поскрёбышев:

— Товарищ Сталин, Лаврентий Павлович приехали. И товарищ Василевский следом.

— Пускай парятся, — сказал хозяин. — В бане и договорим. Тут думается лучше.

Берия приехал, как приезжал всегда: поздно, бесшумно и словно бы ниоткуда. Никто не слышал, как подошла его машина; просто в какую-то минуту он уже стоял в предбаннике, аккуратный, свежий, будто и не было позади дня работы, снимал пальто, вешал шляпу на гвоздь и здоровался тихим, ровным голосом, от которого людям почему-то делалось не по себе, хотя ничего дурного в этом голосе не было. Он вечно являлся вот так, за полночь, когда прочие уже разморились и потеряли настороженность, и заставал всех врасплох, и в этом была не то привычка сыщика, не то мелкое удовольствие человека, которому нравится входить неожиданно. Хозяин, впрочем, знал за ним эту повадку и не удивлялся.

— А, Лаврентий. Раздевайся, парься. Вода хорошая.

— Попарюсь, товарищ Сталин, попарюсь, — отозвался Берия, но по голосу слышно было, что не станет.

Василевский приехал следом, минут через десять, шумный, большой, с мороза — вернее, с весенней сырости — румяный, и, в отличие от Берии, обрадовался бане открыто, по-детски, как радуется усталый человек нежданному простому удовольствию.

— Банька! — сказал он, потирая руки. — Вот за это, товарищ Сталин, спасибо. Я ведь с фронта банного духу толком и не нюхал. Всё недосуг.

— Недосуг у всех, — проворчал хозяин. — А человеку мыться надо. Немытый человек и думает немыто. Иди уж, грейся.

Берия париться не стал, попарился для виду минуту и ушёл в предбанник, где было прохладнее, и сел там на лавку в простыне, разложив на коленях, по всегдашней своей привычке, тонкую клеёнчатую тетрадь, без которой его никто никогда не видел. Он не любил жары, зато любил цифры, и в тетради этой у него было записано всё, что нужно, а чего не было записано, то держалось в голове, тоже всё.

Василевский же дорвался до пара, как дорывается до воды измученный жаждой, и первые полчаса от него и вправду не было никакого проку: он лез на верхний полок, охал, стонал от удовольствия, охаживал себя веником так, что хлёст стоял на всю баню, поддавал без спросу, отчего Молотов страдальчески морщился, и вообще вёл себя как человек, дорвавшийся до простого счастья и не желающий помнить в эту минуту ни про какие армии.

— Александр Михайлович, — не выдержал наконец Молотов, — вы этак нас всех сварите.

— А и сварю! — весело отозвался тот сверху, из пара. — Зато выйдете отсюда новые. Это, Вячеслав Михайлович, не баня вас варит, это из вас дипломатия выходит. Вредная она, дипломатия, в теле застаивается.

Берия из своего угла тихо усмехнулся, не поднимая глаз от тетради. Хозяин крякнул — не то одобрительно, не то просто от жара, и даже Молотов чуть двинул уголком рта, что у него означало смех. Хозяин на Василевского не сердился и любил его в такие минуты особо, за то, что тот умел, отставив на час войну, быть просто живым человеком, а через час снова становиться лучшим штабным умом армии, и одно другому в нём не мешало.

Разговор пошёл настоящий, когда все четверо перебрались в предбанник, отдышаться, остыть, выпить кваса, а кто хотел, и чего покрепче. Хозяин пить не стал, только квас; он вообще в делах не пил, а нынче было дело.

— Лаврентий, — сказал он. — Что американец? Чем дышит.

Берия поправил пенсне, точь-в-точь как Молотов (они и внешне за годы стали чем-то неуловимо схожи, два разных человека, притёршихся к одному хозяину), и заглянул в тетрадь, хотя, верно, и не нужно было заглядывать.

— Американец, товарищ Сталин, дышит тяжело, только виду не подаёт. — Голос у Берии был ровный, тихий, вкрадчивый. — Во Франции завяз крепче, чем сам ожидал. Немец там огрызается, местность трудная, а главное — тыл у них за океаном, всё морем, всё долго. И вот ещё что: с японцем у них дела нехороши. Японец их на Тихом держит цепко, флот сильный, острова́ один за другим кровью берутся. Им бы Европу с плеч скинуть поскорее да все силы туда, на японца, повернуть. Вот их и слабое место: им сговор нужен не меньше нашего. Может, и больше.

— Больше, — повторил хозяин с удовольствием. — Слышишь, Вячеслав? Больше. Стало быть, кто на переговорах