Авдей. Дитя хаоса - Anastasia Ponamareva

мы въезжаем во двор. Пахнет пылью и тополиным пухом — летним, горячим, родным. Вот бежим по лестнице. Папа гремит ключами. Дверь открывается — и тёплый, вкусный запах дома окутывает с головой. Мама, наверное, испекла пирог. Яблочный. Или ванильные булочки. У меня заурчало в животе. Я сглотнула слюну.

Я бы скинула сандалии прямо в прихожей. Мокрые, с песком. Мама бы заворчала: «Айва, в корзину!» — но не зло, а так, по привычке. А я бы уже мчалась в комнату. К компьютеру. Там меня ждёт игра. Новая. Та самая, которую папа разрешил скачать вчера вечером. Там можно придумать своего персонажа.

Я улыбнулась, не открывая глаз. Я уже всё придумала.

Мой персонаж — Люмина Солария. Повелительница Лунного Света. Высокая, красивая, в платье, которое переливается серебром и голубым, как вода в речке под солнцем. В руке — посох с хрустальным шаром. Шар светится изнутри, как будто туда поймали звезду. И я не одна. Вокруг — целый мир. Аструм. Огромный, бескрайний. Там есть город на облаках — Скайхейвен. Там хрустальные платформы парят в розовом небе, а между ними скользят воздушные корабли с парусами, похожими на крылья стрекоз. Там есть тёмные пещеры — Умбра Дефс. Там всегда полумрак, и в тенях прячутся древние чудовища. С ними надо сражаться. Страшно, но интересно. И есть руины — Эхоуз оф Элдориа. Там каждый камень помнит исчезнувшую цивилизацию. Там можно найти сокровища.

Я представила, как Люмина идёт по этим руинам. Лунный свет льётся сквозь проломы в потолке. Где-то впереди — шорох. Может, враг. А может, друг. Она сожмёт посох крепче и шагнёт вперёд. Не побежит. Потому что Повелительница Лунного Света не боится.

В животе стало тепло. Как будто я глотнула горячего какао.

А потом — вечер. Мы с мамой и папой усядемся на диван. Бублик будет под боком — мягкий, тёплый, с потёртым носом. Мама принесёт попкорн. Солёный карамельный. Самый вкусный. И мы включим новую серию «Гримм».

Я обожала «Гримм». Там Ник Буркхардт — обычный полицейский, но он видит. Видит тех, кто прячется под человеческой кожей. Везенов. Некоторые — хорошие. Как Монро. Он большой, мохнатый, ворчливый, но добрый. А некоторые — жуткие. Скользкие, с клыками, с глазами, в которых нет ничего, кроме голода. Ник их ловит. Или прогоняет. Или… убивает.

Я не боялась. Ну, почти. Когда смотришь с папой и мамой, когда Бублик под боком, а в миске попкорн — даже самые страшные монстры становятся немножко смешными. Главное — добро всегда побеждает. Ник всегда справляется. Потому что он знает: важно понять, кто перед тобой. Друг или враг.

Я представляла, как вырасту и тоже буду сражаться с монстрами. Настоящими. Защищать людей. Как Ник. У меня будет свой Монро — ворчливый, но верный. И свой посох. И я никогда-никогда не испугаюсь.

Слава богу, каникулы. Никаких учебников. Никаких правил. Только игра и «Гримм».

Я открыла глаза.

Пробка стояла.

Я вздохнула. Машина всё та же. Спина затекла, попа онемела. Папа перестал барабанить по рулю и просто смотрел вперёд, в бесконечную цепочку красных огней. Мама отложила телефон и тёрла виски. В салоне было душно и тихо. Только слышно, как где-то далеко, за мостом, воет сирена.

Небо стало совсем чёрным. Не вечерним — а таким, как будто кто-то накрыл город огромной крышкой. И вдруг…

Без звука.

Просто вспышка. Фиолетовая. Ядовитая. Она разрезала небо зигзагом, не от тучи к земле, а между тучами. Как будто там, наверху, кто-то играл в опасную игру.

Я замерла. Сердце ёкнуло и пропустило удар.

Ещё одна вспышка. Зелёная. Она не погасла сразу, а повисла в воздухе светящимся шаром. Шар подрагивал, как мыльный пузырь, и медленно гас. Я прилипла к стеклу. Дыхание перехватило.

Мама вдруг вскрикнула — тихо, сдавленно, как будто её ударили. Я обернулась. Она смотрела в небо, и её лицо было белым, как простыня.

— Этого не может быть… — прошептала она и замолчала, не договорив. Её рука, лежавшая на подголовнике папиного кресла, дрожала.

— Чего не может быть, мам?

Она не ответила. Просто смотрела в небо, где беззвучно ветвились чужие молнии.

— Папа… — прошептала я. — Папа, смотри!

Папа уже смотрел. Он высунулся из машины, задрав голову. Его лицо в свете этих странных молний стало бледным, чужим. Рядом, из других машин, тоже выходили люди. Стояли, запрокинув головы, и молчали.

Тишина. Абсолютная. Ни грома. Ни ветра. Только эти беззвучные вспышки — фиолетовые, зелёные, сиреневые, — рвали небо на куски.

Мне стало холодно. Не снаружи — внутри. Как будто кто-то провёл ледяным пальцем по позвоночнику. Снизу вверх. Медленно. Я поёжилась.

Это было неправильно. Молнии должны греметь. Они должны бить в землю. Они должны быть белыми или жёлтыми. А эти — чужие. И тишина… Тишина была хуже любого грома. Она давила на уши. На грудь. Не давала дышать.

— Пап, что это? — мой голос сорвался на шёпот.

— Сиди в машине, — сказал папа. Голос у него был незнакомый. Резкий. — С мамой. Дверь закрой.

Он не посмотрел на меня. Он смотрел на небо. И в его глазах я увидела то, что испугало меня больше всего.

Страх.

Настоящий. Взрослый. Папа боялся.

Я вжалась в сиденье. Мама молча сжала руль. Костяшки её пальцев побелели. Я хотела спросить ещё что-то, но слова застряли в горле. Я снова посмотрела в окно.

Над мостом, в разрыве чёрных туч, мелькнуло что-то огромное. Тёмное. Оно было больше самолёта. Больше дома. Оно висело там, наверху, и не падало. Просто висело. И смотрело.

Или мне показалось.

Я зажмурилась. Сильно-сильно. До цветных кругов под веками. Я хотела обратно. В игру. В «Гримм». На диван, к Бублику, к попкорну. Где монстры — понарошку. Где добро всегда побеждает.

Но когда я открыла глаза, ничего не изменилось. Небо всё так же рвали чужие молнии. Папа всё так же стоял у машины, маленький и хрупкий под этой жуткой, безмолвной бурей. А где-то там, за тучами, пряталось то самое тёмное, огромное.

И я вдруг поняла.

Это не гроза.

Это что-то другое. Что-то, чего не показывали в «Гримм». Что-то, с чем Ник Буркхардт, наверное, не справился бы.

Я сжала в кармане кусочек ракушки — маленький, шершавый, с той самой речки. Единственное, что осталось от сегодняшнего счастья. Прижала его к ладони так сильно, что стало больно.

И стала ждать.

Пробка не двигалась.