Дворянин с понедельника. Часть 3 - Андрей Анатольевич Федин

оставшуюся часть. Я проверил деньги, сделал запись и выдал ему расписку в полном расчёте. Всё заняло меньше времени, чем первоначальный выбор карточки. Он убрал пачку и уехал.

После его ухода на столе осталось пустое место, несколько монет передо мной и старая запись об авансе. Я придвинул к себе книгу. До сих пор деньги типографии приходили ко мне кусками. Приглашения Сабурова начались с его кошелька и дружеской услуги, новые заказы существовали частью в авансах, частью в обещанной работе. Здесь впервые вся цепочка поместилась на одной странице: заказ принят, половина получена, работа сделана, остаток уплачен.

Я записал расчёт до конца. Цифры сами по себе большого впечатления не производили. На долг Хлудову они смотрели особенно скромно. До Покрова оставался месяц с небольшим, а тысяча восемьсот рублей от одного успешно выполненного заказа уменьшаться заметным образом не собирались.

Зато теперь у меня появился другой результат. Два дня назад штаб-ротмистр пришёл сюда через Сабурова со своей старой карточкой. Сегодня он уехал с нашей работой и оставил за неё полную плату. Я закрыл книгу и придвинул корнетские листы. Суета с визитками завершилась. С программой — ещё нет.

* * *

В пятницу корнетская программа впервые перестала быть просто написанным от руки текстом и стала напечатанной на бумаге. До этого мы спорили о строках, фамилиях и порядке номеров. На столе всё выглядело вполне убедительно: лист складывался, четыре страницы следовали одна за другой. Билет существовал отдельно. Он не требовал от владельца особых способностей, кроме умения его не потерять. Проблема обнаружилась, когда вместо одного листа программы появилось несколько десятков.

Первый сложили хорошо. Второй тоже. На третьем сгиб ушёл немного в сторону. К пятому край одной половины выступал из-под другой примерно на толщину ногтя. Само по себе это ничего не портило, но рядом с первым экземпляром разница становилась видна. Я положил два листа друг на друга.

Спросил:

— Так и будет расходиться?

Климов взял их, совместил нижние края и посмотрел на сгиб.

— Будет, — ответил он.

На одном экземпляре это называлось мелочью. В тираже мелочь переставала быть мелочью. Я попробовал сам. Совместил края, придержал бумагу пальцами, согнул. Лист послушался почти до половины, затем одна сторона уехала вперёд. Я расправил его и повторил. Получилось лучше, но времени ушло столько, что при подобной производительности корнет успел бы провести свой благотворительный вечер, собрать деньги и заказать следующий.

Климов забрал у меня лист, сказал:

— Дайте.

У него вышло быстрее. Потом ещё один. На третьем край снова сместился.

Егор стоял рядом с готовой стопкой и наблюдал. Кот устроился под дальним концом стола, куда его каким-то образом занесло из жилой части, и занимался единственной операцией, которую в нашей мастерской пока удавалось выполнять совершенно одинаково: спал.

Я разложил перед собой несколько сложенных листов. Все были годными. Ни один не был испорчен. И всё же в стопке они уже отличались — один выступал сверху, другой сбоку, третий приходилось поправлять пальцем.

В будущем подобное называли проблемой процесса. Формулировка была удобна главным образом тем, что позволяла несколько человек посадить в переговорную и долго обсуждать то, что работник возле стола видел за две минуты. Здесь переговорной не было.

— Яков Осипович, а если каждый раз класть лист в одно и то же место? — спросил я.

— Кладём.

— Нет. Чтобы он сам дальше не шёл.

Климов посмотрел на стол. Я подвинул лист к краю и приставил сбоку деревянную линейку. Получился упор, хотя держать его рукой было бессмысленно.

— Вот здесь два упора. Лист кладём до них. Тогда сгиб всегда приходится на одно место.

Климов отодвинул мою руку, приложил лист ещё раз и переставил линейку немного ближе.

— Не так, — сказал я.

Он взял другой лист, совместил края, потом провёл ногтем по середине будущего сгиба.

Я уточнил:

— Сначала здесь надо держать.

Я уступил ему место. Климов попробовал ещё раз, теперь уже с упором. Потом снял линейку, оглядел стол и ушёл к верстаку. Через несколько минут он вернулся с двумя узкими деревянными планками и куском доски. Егор сразу оказался рядом.

Дальше моё участие быстро стало избыточным. Планки Климов поставил под прямым углом. Лист ложился между ними одним и тем же краем, после чего его можно было перегнуть через отмеченную середину, не вымеряя положение заново. Первый экземпляр он сложил сам, второй отдал Егору. Я положил их рядом. Совпали.

Егор сделал третий. Потом четвёртый. На пятом поторопился и получил перекошенный сгиб.

Климов вернул ему лист.

— Ещё раз.

Егор согнул следующий уже медленнее. После десятого экземпляра стало понятно, что дело не в моих замечательных знаниях будущего. Я всего лишь потребовал, чтобы одна и та же работа каждый раз начиналась с одного положения листа. Остальное сделал Климов — человек, который видел перед собой дерево, бумагу и руки работников, а не абстрактную «оптимизацию процесса».

Я оставил их с программой и вернулся к своим бумагам. Через некоторое время на краю стола в мастерской появилась новая стопка. Листы лежали заметно аккуратнее прежних. Рядом оставалась дощечка с двумя планками, слишком простая на вид, чтобы считаться изобретением, и вполне пригодная для того, чтобы ею пользовались.

* * *

К субботнему утру вчерашняя дощечка с двумя планками уже успела потерять всякую примечательность. Она лежала на столе среди бумаги и обрезков, а рядом были готовые стопки билетов и сложенных программ. Я взял несколько программ из разных мест и раскрыл одну за другой. Сгиб больше не гулял.

Корнет приехал ближе к полудню и на этот раз провёл у нас значительно меньше времени. Готовую работу он просмотрел, программы пересчитал не все (благоразумие всё-таки имеет пределы) затем расплатился и забрал заказ. Я сделал запись вслед за вчерашней записью о заказе штаб-ротмистра. Два законченных заказа подряд выглядели уже не случайностью. От этого, впрочем, денег больше не становилось.

После обеда я перенёс в контору денежную книгу и собрал всё, что накопилось за последние дни: остатки авансов, окончательные платежи, расходы на бумагу и прочее, что успело пройти через мои руки. Раньше я смотрел на эти записи по одной. Отдельно каждая из них казалась вполне приличной. Вместе они начинали вести себя хуже.

Доходы росли. Расходы тоже. Эту особенность бизнеса я помнил прекрасно. В будущем она обычно обнаруживалась между красивым графиком выручки и значительно менее красивой строкой под названием «чистая прибыль». В 1841 году графика у меня