Танкист. 1941. Том 1 - Артём Март

— Я увожу птичку на себя. Как можно дальше. Если у тебя совесть есть, пришлёшь машину. Конец связи.

С этими словами я щёлкнул рацией и встал.

— Викторыч! — поднялся вслед за мной Сизый. — Ты…

— Знач, слушай, — я схватил его за лямку броника. — Защищай людей. Ценой жизни защищай. Машина скоро будет.

А потом я обернулся и зашагал вон из укрытия.

— Викторыч! — крикнул Сизый, но замер на полушаге.

Я уже бежал к машине. Быстро сел за баранку, завёл движок и двинул вперёд. Сначала ехал потише, чтоб птичка точно клюнула. Да и чтоб расслышать её можно было за шумом мотора.

Когда дрон зажужжал где-то справа, я дал газу. Пошёл прочь из населённого пункта.

Ветер свистел в открытых окнах, ревел двигатель. Я глянул в зеркало заднего вида. Дрон мелькнул где-то в небе. Потом — метрах в трёх над машиной и тут же скрылся из поля зрения.

— Попался, голубчик, — стиснул я зубы и крутанул руль вправо.

«Буханка» слетела с дороги, пошла по полям. Я всеми силами делал вид, что мчусь к ближайшей посадке, чтобы спастись.

Дрона я не слышал и не видел. Однако чувствовал — он где-то рядом.

— Кэп! — вдруг заговорила гарнитура. — Кэп, ты живой⁈

Это был Сизый.

— Машина будет! За нами уже выехали! Спасайся! Мы где-нибудь тебя подберём, слышишь⁈ Приём!

Я не ответил.

«Буханка» подскакивала на кочках и перелетала через колеи. Ревела двигателем.

«Зараза, — подумалось мне почему-то. — Жрать хочется. Надо было добить утром тот „Сникерс“. Зря про запас оставил».

А потом дрон влетел мне в кабину. Взрыва я так и не услышал.

* * *

Декабрь 1941-го. Где-то под Москвой

Очнулся я от сильного приступа кашля.

С трудом, почти бессознательно, я перевалился со спины на бок. Щекой лёг на что-то холодное, что-то мёрзлое и влажное.

Снег.

Я машинально сгрёб его пятерней.

Неужели я живой?

Видать, вытащили меня всё-таки из «буханки». Вот только уложили почему-то прямо на уличный снег. Торопились, что ли? Или как?

Я почувствовал, что хмурюсь. Казалось, ничего не было ни слышно, ни видно, лишь холод по всему телу.

Погоди-ка. Какой к чёртовой матери снег в июле месяце?

Эта мысль заставила меня открыть глаза. Я распахнул их резко и увидел, что действительно лежу в жёстком, оледенелом снегу.

Спустя мгновение после этого слух мой будто бы поднялся откуда-то с самого глубокого дна сознания. Звуки, которых мгновение назад не было, вдруг вернулись, но стали какими-то приглушёнными. А потом — снова яркими.

Где-то далеко стреляли. Гавкающие одиночные выстрелы винтовок соседствовали с сухим автоматным треском. Нет, не автоматным. Треском пистолетов-пулемётов.

Уж я их наслушался за свою долгую карьеру реставратора.

Явно трещал ППШ. Звук его сухих, хлёстких выстрелов, слившихся в единый гул, напоминал треск рвущейся парусины.

Ответом на этот треск был тяжёлый, металлический стук огнестрельных очередей. Так мог работать лишь немецкий МП-40.

Какого чёрта?

У них там что? С калашами совсем плохо? Решили расчехлять музейные запасы?

Я зашевелился. Принялся медленно подниматься. Голова гудела и кружилась. По сравнению с тем, что приходилось выдерживать на передке, это показалось сущим пустяком.

Я поднялся на четвереньки. Почти сразу отметил, что я цел… Ни царапинки после прилёта дрона. Да и колени мои не болят. К такой боли я привык настолько сильно, что её отсутствие показалось ненормальным.

Усевшись, я протёр лицо снегом. И не нащупал собственной бороды.

— Какого хрена? — прошептал я тихо и открыл глаза.

Передо мной предстала серая колея — дорога, представлявшая собой перемешанную со снегом грязь. У обочины — чёрная воронка от взрыва, наполненная ледяной жижей.

Вокруг, тут и там, мёртвые, обезлюдевшие избы — чёрные окна без стёкол, провисшие ставни, некоторые окна и вовсе заколочены.

Кое-где крыши этих срубов провисли или провалились внутрь, обнажая обгоревшие стропила.

Небо — серая пелена. На горизонте столб дыма, поднимающийся откуда-то из далёкой чёрной посадки.

Посреди улицы — брошенная телега с каким-то замёрзшим скарбом. Рядом — разбросанные детские вещи.

Я поднялся на ноги.

Оказалось, лежал я в чьём-то дворе, между стеной избушки и старым покосившимся сараем.

Огляделся — вокруг ни души.

— Где я, чёрт возьми? — проговорил я, и голос… оказался не мой.

Моложавый, высоковатый, почти мальчишеский.

От звука этого незнакомого голоса засосало под ложечкой. Да так, что я снова машинально схватился за лицо, чтобы его ощупать.

Кожа под пальцами оказалась гладкой. И снова — никакой бороды.

Тогда я взглянул на руки.

Они оказались грязноватыми, мозолистыми и мокрыми. Но руки эти не были руками старика. Не было ни узловатых, расплющенных работой и возрастом пальцев, не было дряблой кожи и отчётливых, вспучившихся вен. Не было моих дорогущих тактических перчаток, наконец.

Да вообще на мне не было никакой снаряги.

Одет я был в какое-то расхлестанное пальто из серого сукна.

Я схватился за воротник, отодвинул. Под пальто — большой не по размеру пиджак, надетый поверх грубого вязаного свитера. На ногах — валенки.

Краем глаза я заметил низко висящее окошко на стене сруба. В нём блеснуло отражение.

Я бросился к нему. Отодвинул провисший ставень.

Стекло в нём всё-таки было, и в тёмном, неровном отражении я увидел… не себя.

Оттуда на меня смотрел молодой парень. Грязноватое, худое, скуластое лицо, голубые глаза и светлые, потемневшие от грязи волосы. На лбу, под челкой, ссадина.

Я дотронулся до безволосой щеки. Потом до ранки на лбу. Голова тут же отозвалась резким импульсом боли.

Я сжал зубы на мгновение. Потом нахмурился. Парень в отражении нахмурился тоже.

— Куда ж это я попал? — проговорил я, и парень в отражении тоже зашевелил губами.

Так, ладно.

Получается, я — это я, но одновременно и не я? Бред какой-то. Сплю, что ли? Смотрю предсмертный сон?

Я ущипнул себя за руку. Стало больно.

Так. Совершенно ясно — это не сон.

Это что ж выходит? Я умер и попал… в кого? И куда?

Я быстро взял себя в руки. Решил ничему больше не удивляться и наконец понять, что же происходит.

Однако, учитывая то, что я видел вокруг, но главное — что слышал где-то вдали бой, мысли у меня были. И мысли эти казались мне совершенно невозможными.

Я медленно пошёл вдоль стены. Аккуратно вышел на обочину. Глянул вперёд и нахмурился.

Впереди, у перекрёстка, кто-то наспех вырыл бруствер. А в нём я рассмотрел брошенную пушку.