Дневник экспедиции - Александр Фрост

Он помолчал. — Чиновник этот, к слову, умер в девятьсот десятом. От воспаления лёгких, вполне естественно, — я справлялся, потому что первое, что приходит в голову, приходит в голову всем.

— Кто ведёт дело теперь?

— Я, — сказал Гельмерсен. — Пятый год. И, Александр Петрович, чтобы вы понимали моё положение: за пять лет я не установил ни одного имени. Ни единого. У меня в деле сто сорок листов и ни одной фамилии, кроме фамилий покойных. Оттого я и позвал человека, который за одиннадцать месяцев подобрался к ним ближе, чем департамент за пять лет.

— Условие, — напомнил Морозов.

— Условие простое. К вам прикомандировывается ротмистр отдельного корпуса жандармов, — сказал статский советник. — Для содействия. Он будет при вас неотлучно, он имеет доступ к нашим материалам, и через него вы получите всё, чего вам не даст сыскное отделение: справки по департаменту, наблюдение, людей. Взамен он будет при вас неотлучно. Я нарочно повторил это дважды.

— Я понял с первого раза, — сказал Морозов.

Гельмерсен позвонил в колокольчик.

Ротмистр Свешников, Лавр Никитич, оказался человеком лет тридцати пяти, крепким, широким в кости, с коротко стриженной головой и с лицом, на котором не было ни высокомерия, ни угодливости, — а было только внимание. Он вошёл, поклонился, сел и всё время разговора смотрел на Морозова так, как смотрят на предмет, который предстоит описать по памяти.

— Вы, я слышал, из губернии, — сказал он, когда они вышли на лестницу.

— Из губернии.

— Отчего же вас в столицу-то взяли?

— Спросите в департаменте, — сказал Морозов. — У вас там всё написано.

Свешников усмехнулся — коротко, без обиды.

— Написано, — согласился он. — Только там ничего не сказано о том, отчего вы за одиннадцать месяцев ни разу не взяли невиновного. Это, Александр Петрович, в нашем ремесле статистика невозможная. У меня в корпусе за такое либо ордена дают, либо переводят от греха.

— А вы к какому мнению склоняетесь?

— Я ни к какому не склоняюсь, — сказал Свешников. — Я, знаете, человек простой: мне велено при вас состоять, я и состою. Только уж давайте условимся по-честному, чтоб после не было обид. Я вам не помощник и не приятель. Я к вам приставлен. Всё, что вы скажете и сделаете, я запишу и доложу.

— Благодарю за прямоту.

— Прямота дешевле выходит, — сказал ротмистр. — Я пробовал иначе — прикидываться, будто я вам друг. Дурно кончается: человек ко мне привыкает, а после, когда узнаёт, обижается насмерть. Уж лучше сразу.

Морозов посмотрел на него сбоку и подумал, что за одиннадцать месяцев это, пожалуй, второй человек в столице, который сказал ему в лицо то, что о нём думает, — первым был Бекетов.

— Тогда и я условлюсь, — сказал он. — Я буду вести дело, как веду всегда. Я не стану подбирать слова оттого, что вы записываете, и не стану ничего от вас прятать по делу. А если стану прятать по не-делу — вы это увидите и запишете, и это будет справедливо.

— Вот и славно, — сказал Свешников без всякой иронии.

Дом Нартова на Английском проспекте оказался немолодым, каменным, в два этажа, с чугунной решёткой и садиком.

Перед тем, впрочем, Морозов заехал на Офицерскую — доложиться, потому что чиновник, вернувшийся из департамента с жандармским ротмистром в придачу, обязан явиться к начальнику отделения прежде, чем куда бы то ни было.

Вельяминов выслушал, глядя не на него, а на бумагу с гербом.

— Прикомандирован, — сказал он. — Для содействия. — Он положил бумагу и снял очки. — Александр Петрович, я вам скажу коротко, а вы поймёте правильно. В отделении будут говорить, что вас взяли на заметку. Пусть говорят. Я вам верю и мешать не стану. Но заметьте себе три вещи. Первая: всё, что вы скажете при ротмистре, будет доложено в департамент — не из подлости, а по должности. Вторая: всё, что вы при нём не скажете, будет доложено тоже, с пометкой «умолчал». И третья, — он посмотрел прямо, — берегитесь привыкнуть. Такие люди сперва мешают, потом делаются удобны, а потом человек ловит себя на том, что советуется с ними по своим делам. Это самый опасный день.

Дом на Английском встретил их дворником, отпершим калитку, и той особенной тишиной, какая стоит в доме, где недавно был покойник и ещё не съехались наследники.

Внутри было богато той не показной, застоявшейся роскошью, какая бывает в домах, где давно живут и ничего не меняют: тяжёлые портьеры, ковры, гравюры в рамах, запах воска и старой бумаги.

Кабинет помещался во втором этаже, окнами в сад.

Тело увезли двое суток назад, но комнату, к чести департамента, не тронули: печати сняли при них.

Морозов остановился на пороге и стал читать.

Кабинет был устроен для работы и для собирания: письменный стол у окна, кресло, два шкафа с книгами, длинный стол вдоль стены с плоскими витринами под стеклом, и в витринах — вещи. Бронза, черепки, монеты, наконечники стрел, поясные бляхи, всё с ярлычками, писанными мелким почерком.

Покойный лежал, по описанию, у кресла — на ковре, лицом вверх; подушка с дивана валялась рядом.

Морозов обошёл комнату дважды.

Первое: следов борьбы нет. Кресло стоит ровно, лампа на столе цела, чернильница закрыта. Бумаги