Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева

Обратная дорога в Мологу показалась мне поистине волшебной. И виной тому был граф, не отходивший от нашего купе ни на шаг. Формально — он опекал Феденьку, но я-то прекрасно понимала, что состояние мальчика давно уже не требовало такой неустанной опеки.

Это было очевидно и Акулине, которая то и дело шептала мне на ухо «дельные» советы на сей счет, словно я о них просила! Порой у меня просто язык чесался поставить эту выскочку на место, но каждый раз я себя останавливала.

Ведь осмелься я на это, она тут же сделала бы самые неправильные, самые унизительные для меня выводы…

Но, увы, все мои старания оказались напрасными. И как только мы прибыли в Мологу, Акулина принялась за свое.

Не успела я снять дорожную шаль, как эта несносная женщина, словно ядовитый паук, принялась раскидывать свою паутину сплетен. И пошло-поехало... Шепотки за углом, многозначительные взгляды, притворные сочувствие по поводу моего «непростого положения».

Я постоянно ловила на себе колкие, осуждающие взгляды, в приюте, на крыльце нашего дома… и каждый раз мне хотелось провалиться сквозь землю. В ушах звенело, а сердце сжималось от унизительной догадки.

Акулина постаралась на славу! Все уже шепчутся о том, что якобы я — содержанка графа Туршинского!

Случилось именно то, чего я так отчаянно боялась. И происходило это по моей вине, из-за моей терпимости и малодушия! Ведь я сама дала Акулине оружие против себя. И теперь её отравленные стрелы летели в меня со всех сторон, отравляя всё, что согревало мне душу…

Всё это и так висело на мне тяжким бременем, а тут граф и вовсе начал вести себя непонятным образом. К моему огромному изумлению, да и всей мологской публики тоже.

Ведь он уже не просто оказывал мне знаки внимания — он ухаживал! Откровенно, как это описывается в романах! С букетами цветов, с прогулками под руку по всему городу, и с таким взглядом, от которого кровь стыла у меня в жилах и закипала вновь.

Все в округе только и говорили о нас, а Туршинский, казалось, этого и добивался. И каждый его поступок, каждый жест словно бы кричал: «Она моя!». Но в этом была и пьянящая радость, и мучительная боль. Ибо я знала правду: граф Туршинский не осмелится сделать мне предложение, ведь нас разделяла пропасть!

Так зачем же он, дав слово защищать меня, теперь с таким упорством губил мою и без того пошатнувшуюся репутацию?!

Эта мысль причиняла мне боль сильнее всех сплетен Акулины.

И вот, в один из дней, когда граф принес в мой приютский кабинет не просто конфеты, а изысканные французские пирожные, будто мы в петербургском салоне, я не выдержала.

— Господин граф, — начала я, и голос мой предательски задрожал от накопленной обиды и страха. — Вы… вы обещали мне вашу защиту. Вы клялись, что моя безопасность и доброе имя для вас превыше всего. Так объясните мне, ради Бога, что же значат сии… ухаживания на глазах у всего города?! Вы словно нарочно выставляете меня на позор! — Туршинский посмотрел на меня с внимательным удивлением, но я уже не могла остановиться: — Все шепчутся, что я ваша содержанка, а вы лишь подливаете масла в огонь! Разве это защита? Или вы полагаете, что репутация бедной девушки — ничто, о котором и думать не стоит?!

Граф слушал меня, не перебивая. А когда я замолчала, переводя дух, он шагнул ко мне, и его голос прозвучал тихо, но с такой внутренней силой и убежденностью, что я невольно отступила к стене.

— Вы полагаете, Настасья Павловна, что я стал бы тратить столько времени и сил на какую-то содержанку? — Он произнес это слово с ледяным презрением. — Вы думаете, мне приятно видеть, как вас унижают грязными сплетнями?!

— Я не знаю! — вырвалось у меня страстно. — Я ничего не знаю и не понимаю! Я лишь вижу, что вы не останавливаете их, а поощряете!

— А вы не догадываетесь, почему? — Граф снова шагнул вперед, и теперь его лицо было совсем близко от моего…

Глава 23

— Потому что я не собираюсь ничего скрывать. Я не намерен прятать вас в тени, как некий грех или слабость. Да, пусть все смотрят. Пусть привыкают видеть вас рядом со мной. — Туршинский пододвинул ко мне коробку с пирожными с таким видом, будто я обязана была их съесть. — Настасья Павловна, вас не должны волновать никакие сплетни, ибо вскоре произойдет то, о чем и так узнает весь свет.

Сердце мое замерло.

— Что… что должно произойти? — прошептала я, боясь в это поверить.

— То, что рано или поздно должно было случиться. — Голос Туршинского смягчился, а во взгляде вспыхнул тот самый огонь, от которого кружилась голова. — Настасья, я веду себя как мужчина, решивший связать свою жизнь с той, что заняла все мои мысли. И мне нет дела до пересудов. Единственное, что имеет для меня значение — это ваш ответ…

Где-то на задворках обезумевшего от счастья разума мелькнула мысль: «А как же любовь, почему он не сказал самого главного?!»

— Господин граф… — прошептала я потрясенно.

— Скажите «да», — голос его был бархатным и одновременно твердым. А взгляд его темных глаз жег, как огонь. — Одно лишь слово, Настасья.

Холодное, нехорошее предчувствие шевельнулось в душе… Всё это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Но ошалевшее от счастья сердце гнало прочь дурные мысли.

Нет, не может быть, чтобы такой человек... чтобы эти глаза лгали...

Внутри всё перевернулось, и я словно бы застыла на краю пропасти.

— Да, — вырвалось у меня шепотом. — Согласна, господин граф.

Лицо Туршинского озарила улыбка — одновременно радостная и торжествующая.

— Теперь вы будете называть меня Арсением Владимировичем, — поправил он меня мягко, но в голосе слышалась сталь.

Туршинский резко встал и осторожно взял мою дрожащую руку в свою.

Прикосновение его пальцев было настолько волнующим, что внутри меня поднялась буря. А еще эта предательская дрожь, которую я не в силах была усмирить.

Но почему я реагирую как неопытная девчонка?!

Эта мысль меня ошеломила…

Я любила его всем сердцем, всей душой, прошедшей через смерть и возрождение. Эта любовь жила во мне — выстраданная, зрелая как дорогое вино. Но ведь и в первом браке я когда-то любила. Я знала, что такое близость, знала цену ласкам и равнодушию…

А он? Любил ли он меня? Его прикосновение было осторожным и учтивым. В нем не было