Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева

— Как прекрасен может быть мир, и как безжалостен, — словно прочитав мои мысли, задумчиво сказал Туршинский. — Странная штука жизнь, порой один неверный шаг, одна тайна, и всё может перевернуться с ног на голову. И искупить такую ошибку очень трудно…

Сердце мое упало.

Он говорил не о Феде. Он говорил обо мне. О моей лжи!

— Ваше сиятельство… — начала я, чувствуя, как предательски дрожит голос.

Туршинский посмотрел на меня, и в его глазах я прочла такую боль и такое смятение, что все слова застряли у меня в горле.

— Ничего, Настасья Павловна. Сейчас главное — мальчик. А там… там видно будет. Идите к нему, — сказал граф и вышел, оставив меня с гнетущей уверенностью, что наша общая беда не сблизила нас. Мы лишь сильнее запутались в невидимой паутине лжи и тайн…

На следующее утро, едва над Петербургом забрезжил багряный рассвет, я вскочила с кушетки и подошла к Феденьке.

Его дыхание показалось мне тяжелым, но жара у мальчика не было.

Я неслышно выскользнула из палаты и пошла по темному коридору Императорского клинического института Великой княгини Елены Павловны.

Несмотря на то, что граф, используя свое влияние, выхлопотал для Феди отдельную палату, даже она не имела собственных удобств. И чтобы умыться или справить нужду, приходилось выходить в коридор, где в самом конце располагалась дверь с табличкой «Ватерклозет».

Не успела я пройти и нескольких шагов по длинному коридору, как передо мной, словно из-под земли, выросла высокая стройная дама. Спросонья я даже не поняла, что произошло. Но она вдруг бросилась ко мне и, схватив меня за руку так, что стало больно, прошипела мне прямо в лицо:

— Вы-то мне и нужны… Девчонка безродная! Не успели вынырнуть из своей провинциальной трущобы, как уже вьетесь вокруг того, кто вам не ровня!

Я остолбенела, узнав в искаженном злобой лице ту самую госпожу Голохвастову, что была так прекрасна в Эрмитаже. Но сейчас от нее пахло не только духами, но и вином…

— Сударыня! — Я попыталась вырваться, но она лишь сильнее впилась в меня пальцами.

— Не понимаете?! — её шепот был подобен шипению змеи. — Не притворяйтесь невинностью! Это вы с вашими поддельными взорами овечки отбили у меня Туршинского! Он и смотреть на меня не желает, и всё благодаря вам, жалкой выскочке! Как вы посмели думать, что можете со мной соперничать?!

— Сударыня, немедленно меня отпустите! — как можно спокойнее заявляю я ей.

Но мадам Голохвастова, словно меня не слыша, с нескрываемым презрением окинула взглядом мое скромное платье и выплюнула мне в лицо:

— Знайте свое место, грязная подзаборница! Убирайтесь в свою дыру, пока я не велела слугам вышвырнуть вас вон! Вы недостойны даже пыли под его ногами!

Анна Аркадьевна Голохвастова собсвенной персоной

Глава 21

Подзаборница?!

Оскорбления этой полоумной, точнее уж, не совсем трезвой госпожи ударили меня по живому. Ведь в чем-то её слова оказались недалеки от истины. Особенно, её «безродная» и упоминание о провинциальных трущобах.

Меня и саму безмерно удивляли странные отношения, которые сложились у меня с графом. Ведь они явно выходили за рамки деловых. В то же время я не делала ничего такого, что могло бы очернить мою честь!..

Страх, сжавший поначалу мою грудь ледяным обручем, вдруг отступил, сменившись холодной и ясной уверенностью. А пьяное дыхание и дикие обвинения этой женщины вдруг показались мне не просто оскорбительными, но и до смешного нелепыми.

В моей прошлой жизни мы прожили с моим Петей душа в душу столько лет! И мысль об измене и любовных интрижках была мне так же чужда, как и Анастасии Вяземской. Скромная бедная девушка, отбивающая у светской львицы богатого покровителя… Эта мысль была столь же абсурдна, сколь и унизительна.

Отчего я резко перестала вырываться и выпрямилась во весь свой невысокий рост, глядя мадам Голохвастовой прямо в глаза.

Мой голос прозвучал тихо, но с такой непривычной для меня самой твердостью, что разбушевавшаяся аристократка на мгновение замолкла.

— Сударыня, — произнесла я четко, высвобождая свою руку из ее ослабевшей хватки. — Вы оскорбляете меня незаслуженно! При этом вы порочите репутацию человека, которому, как я полагаю, сами многим обязаны...

— Вы только посмотрите на неё! — уже не столько уверенно произнесла мадам Голохвастова.

— Граф Туршинский проявляет ко мне лишь христианскую милость и участие. Ибо я состою в должности смотрительницы сиротского приюта … — не без гордости заявляю я ей и делаю шаг вперед, а она непроизвольно отступает на шаг назад, — который находится на попечении господина графа. Так что ваши ревнивые домыслы оскорбительны для нас обоих! Что же до моего места… то в данный момент оно у постели тяжелобольного ребенка! А потому я не намерена более тратить время на этот недостойный разговор. Соблаговолите пропустить меня!

Я не стала ждать ответа. Сделав еще один твердый шаг вперед, я заставила мадам Голохвастову отпрянуть в сторону.

Она посмотрела на меня широко раскрытыми глазами, в которых злоба сменилась растерянностью и даже испугом. Я же, не проронив более ни слова, прошла мимо неё по коридору, чувствуя, как дрожат мои колени.

Но моя спина все же осталась гордо выпрямленной. Отчего впервые за все время, проведенное в этом теле, я почувствовала себя не жертвой обстоятельств, а женщиной, способной постоять за свою честь…

На следующее утро я не находила себе места. Операцию должен был проводить сам Николай Васильевич Склифосовский, и от этого мне становилось чуть спокойнее.

Когда мальчика повезли в операционную, я не смогла усидеть на месте и начала бездумно метаться по коридору.

Вдруг в конце коридора послышались четкие, быстрые шаги. Я подняла голову, и сердце мое замерло.

Туршинский.

Его лицо было бледным, отчего казалось высеченным из мрамора, а в глазах стояло то же напряженное беспокойство, что и у меня.

— Ну как? — отрывисто спросил он, подходя. — Начали?

— Только что увезли, ваше сиятельство, — прошептала я почти неслышно.

К счастью, он не стал утешать меня пустыми словами. Граф просто стоял рядом, молчаливый и напряженный, разделяя со мной эти мучительные минуты.

Несмотря на страх и тягостное волнение, в душе у меня расплывалось безграничная благодарность.

Он приехал. Он выкроил время в своем светском расписании ради сироты!

Я украдкой взглянула на Туршинского.

Он смотрел на дверь операционной таким обеспокоенным взглядом, что мои прежние догадки казались мне чудовищно неправдоподобными. Не мог такой человек как Туршинский отказаться от собственного ребенка! Не мог!