Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского - Оксана Лаврентьева

ваша, сказывала, будто все свои деньги вы на новое платье угрохали. До последней копеечки! Так с какими же, прости Господи, шишами вы по петербургским-то магазинам гулять собрались? Али у графа своего кошелек уже прикарманили? Иль он сам, голубчик, на содержание вас поставил? Милая, у господ спокон веков так заведено!

Пропитанные грязными намеками слова впились в меня острее ножа. И я вдруг почувствовала, как земля уходит из-под ног.

Не в силах больше выносить все это, я отстранила Акулину и почти выбежала на улицу, к ожидавшему меня экипажу.

Сердце колотилось от унижения и гнева. Но с каждой минутой, пока карета подпрыгивала на булыжнике, я понимала: Акулина, при всей своей злобности, угадала самую суть. Со стороны всё выглядело именно так. И единственным способом опровергнуть эти сплетни — было бы отказаться от помощи графа. Но как?..

Туршинского я увидела издалека: он уже ожидал меня у входа в роскошный магазин на Невском.

Граф лишь кивнул мне, и в его взгляде не было ни насмешки, ни снисхождения — лишь деловая уверенность.

— Вы вовремя, Настасья, — сказал он, открывая передо мной дверь. — Теперь позвольте мне исполнить роль вашего советчика.

И стоило мне только переступить порог магазина, как я сдалась на милость победителя…

Внутри пахло дорогим деревом, кожей и едва уловимым ароматом лаванды. Скорее уж, здесь витал запах денег и безупречного вкуса. Отчего меня тут же охватил страх. Но граф твердой рукой направил меня к стойке, где на вешалках висели пальто всевозможных фасонов и оттенков.

— Этот цвет вам не подходит, слишком блёклый, — безапелляционно заявил Туршинский, отодвигая предложенное продавцом серое пальто. При этом его взгляд скользнул по мне, оценивающе и спокойно. — А это слишком кричащее. Ни к чему вам показная роскошь, вам нужна безупречность.

Он прошелся вдоль ряда, и его пальцы остановились на пальто из тонкого шерстяного сукна благородного вишнево-коричневого оттенка, с бархатным воротником и изящной талией.

— Ваше сиятельство, это слишком для меня дорого…

— Примерьте это, — словно не слыша меня, заметил Туршинский. И его слова прозвучали не как просьба, а как распоряжение.

Удивляясь самой себе, я покорно накинула пальто на плечи.

Ткань оказалась неожиданно мягкой и теплой, а покрой идеально подошел к моей фигуре. Я робко подняла глаза на зеркало и не узнала себя: в отражении на меня смотрела не бедная работница сиротского приюта, а изысканная дама.

— Да, — удовлетворенно произнес граф, подойдя ко мне сзади, и наши взгляды встретились в зеркале. — Именно то, что нужно. Строго и элегантно…

Но для меня стало шоком то, что в его глазах я увидела не просто одобрение. В них плясали искорки нескрываемого удовольствия, словно он был художником, нашедшим идеальную краску для своей картины. Ведь Туршинский смотрел на меня сейчас с тем же вниманием ценителя, с каким он небрежно любовался гравюрой на своем рабочем столе.

От смущения я вновь раскраснелась. Ведь его взгляд обжигал сильнее, чем любое унижение Акулины. В то время как разум упрямо твердил: «Он хочет купить меня, как это пальто!»

— Ваше сиятельство, я не могу принять… — попыталась возразить я вновь, но голос мой дрогнул.

— Настасья, — он мягко, но непреклонно прервал меня, не отводя взгляда от моего отражения. — Это необходимость, позвольте мне быть судьей в таких вопросах. Примите это как данность.

Поймав в зеркале мой растерянный взгляд, мужские губы тронула едва заметная улыбка. И она оказалась яснее любых слов: он выиграл, и теперь я буду постоянно чувствовать себя его должницей…

Глава 18

Карета графа плавно катила по набережной Невы.

Я восседала на самом краешке сиденья. Боялась даже пошевелиться, чтобы не дай бог не смять дорогую ткань своего нового пальто.

Каждый стук колес по булыжнику отдавался в висках тревогой: а смогу ли я сыграть роль изящной барышни, чей образ так пленял графа? Не оговорюсь ли, не брякну чего-нибудь неподобающего или лишнего?! И пускай в приюте я слыла девушкой начитанной и речистой, при Туршинском я опасалась выглядеть простушкой. Хотя, мещанское происхождение у меня на лбу было написано…

Но когда мы подъехали к Зимнему дворцу, и я подняла глаза на его бесконечные фасады, то все мои тревоги отошли на второй план. Меня тут же охватил благоговейный трепет.

Вестибюль Эрмитажа поражал царящей здесь атмосферой. Но вместо привычной мне тишины залов я отчетливо слышала цокот копыт с улицы и окрики возничих. А нескончаемые голоса посетителей напоминали мне гул пчелиного роя. Также слух резал скрип паркета, звонкий стук каблуков и даже шелест платьев.

В воздухе витал запах воска и благородные ароматы духов.

Как и в мое время здесь повсюду сновали пестрые толпы посетителей — дамы в кринолинах, чиновники в мундирах, группы студентов… Такой Эрмитаж напоминал мне больше светский салон, где искусство было лишь фоном для жизни.

— Потолки… — невольно вырвалось у меня, когда мы поднялись по Иорданской лестнице.

Отсутствие привычной подсветки делало Эрмитаж каким-то другим. Не спасал даже мерцающий свет люстр. Впрочем, это придавало залам особую таинственность.

— Что с потолками, Настасья? — Граф склонил ко мне голову.

— Они так высоки… — смутилась я, не в силах объяснить, что привыкла видеть их идеально освещенными, а не тонущими в полумраке.

Мы медленно двигались по анфиладам. Я искала глазами знакомые шедевры, но многого не находила.

— А где же «Мадонна Литта»? — наконец не удержалась я.

— Леонардо? — Туршинский поднял бровь. — Она приобретена недавно и пока не выставлена для публики. Её можно увидеть разве что по особому разрешению.

Я прикусила язык.

Все верно, многие жемчужины Эрмитажа моего времени просто ещё не появились на этих стенах!

Не было и намёка на импрессионистов, Сезанна или Пикассо. Зато в лоджиях Рафаэля царила та же благодать, а рыцари в Рыцарском зале сверкали доспехами как и в мое время.

— Взгляните на сей шедевр, — Туршинский остановился перед «Возвращением блудного сына» Рембрандта. — И как вам, нравится?

Картина висела не за стеклом, до неё можно было даже дотронуться. Поэтому я видела каждый мазок, каждую трещинку лака…

Я молча кивнула.

— Да, ваше сиятельство. Я так мечтала сюда попасть! И я очень благодарна, что…

— О, перестаньте, Настасья, — одновременно мягким и твёрдым голосом прервал меня граф. — Смею заметить, вы выглядите здесь весьма органично.

Я окинула взглядом зал, полный нарядной публики, и вдруг почувствовала себя на удивление легко и свободно. Во мне словно что-то изменилось. Прежняя робость отступила, уступив место дерзкому, почти детскому желанию поразить его, заставить взглянуть на себя иначе.

В этот момент